Антонову

Юлию

Степану

низинам елецким

изобретению фотографии

торговле людьми

и тебе, чудотворец высокого роста

Поставим забор, выроем церковь, посадим нищего вокруг жестянки. "Тепло ли тебе, чёрненький? Тепло ли тебе?"
- Не трожь, у него в голове ослы-миряне!
Ветер цепляется за выступы на земляном лице и свистит; тёплое, как тесто, лицо, сбитое с орбиты ушей. Ха-ха-ха, нет лица у подлеца, есть этнический ожог, нет у Этны высоты, там поселилось вороньё, ночь да лиловое зло.
- Вы кладите побольше, сахар несладкий.
Только вывих тяжёлой да яма в земле, пакет, к раме шестого этажа привязанный, на что похож? Да на ящерицу, шельму солнца! Слышишь, сливаются с нею черты пролетающих птиц, пятна на стенах становятся лицами, пеною лиц. Покрашенная свежей чёрной краской ограда, чёрные глянцевые брызги, ветки чёрные низких деревьев, высунутых через прутья, как руки из автомобиля, знаешь, на высокой скорости; скупой свет окон нижних этажей стоит ржаным камышом, шум с дороги, лёгкий дым, чистого ветра запах.
Стоим, курим.
- Вон смотри [слово]. Да вон [слово]. [Слово] - это... по-турецки. Фрукты.
- Турецкий знаешь?
- А, не, я только буквы и слова там... Там как в английском, только снизу ещё так (показывает)... Вот так. Буквы как в английском.
Стоим, курим. Мужик подходит - никотином угости - стреляю.
- О, 750-й. Это... Лексус. Последний, да. Дорогой, пи-издец... Там, пацаны говорили, тысяч 50-70... Ну, долларов. На, затянись.
Тяну, тяну. Уходим к лифту.
- Вон быстро как. Я когда пришёл в первый день, улетел сразу на пятый. Ну охуеть думаю резво. Да...
В монастыре с раскрытыми стенами и жёлто-болотными окнами; во дворе ватага бегает по траве, во небе штрихи на безоблачье, как полосы на моментальных фотографиях, моментальные штрихи, местный нищему рассказывает о важном.
- Три вещи!
По привычке показывает три пальца, одного осталось наполовину, получилось две с половиной.
- Три вещи!
И показывает четыре пальца, одного осталось наполовину, получилось три с половиной. Так рука, открывая окно, срывается, и тощее высокое лицо, узлом завязанное вокруг длинного носа, поёт.
- Царь небес! Успокой дух болезненный мой. Заблуждений земли мне забвенье пошли, и на строгий твой рай силы сердцу подай.
В 22:50 прозвенели церковные часы, и короткий большой мужик потащил во двор одноногий стол; единственный перед рестораном. Ему казалось, самый ближний огонь - два далёких шара со строительного крана.
Вот улица, где всё погасло минуту назад; вот окно на эту улицу; ?.. Вот резкий звук, и, думаю, ты закроешь сейчас окно; выглядываю, вслушиваюсь; выслушиваю сквозь шипение короткую отмашку рамы о створку; вот - что-то!.. Нет, только дверью хлопнули за поворотом, под окном, перед киоском. Шипение прикладывает силу; из-за дерева выезжает грузовик с широкой щёткой; слух материализуется, - тем заполняется начало четвёртого; давно светает; ещё темно. Особый жёлто-зелёный из окна напротив; 3:13; напоминает о чае, так и чай когда-нибудь напомнит об окне; неподвижно, и птицы мелькают меж ним.
Посадим нищего вокруг жестянки, даст корни рыжая свалка.
- Не трожь, у него ослы в голове, ослы-партенопейцы!
- Хочу булочку купить, а то там камеры постелили, пиздить не могу.
- От чёрной воды деформируются зубы!
- Я говорила Татьяне Васильевне, что мы так не делаем!; а они делают, каждую среду.
Я видел, как двое рядом идущих мужчин держали по-горилльи кисти рук, подзывали одного-единственного голубя.
- Я внутри напрасная! - закричал им голубь.
Гамаки под его глазами были лиловыми. Стояла рядом на коленях, сложенная напополам, клюкой отгоняла прибивавшийся мусор.
- Помогите - пожалуйста - на лечение!
Площадь рядом покрывалась зонтиками. На вокзале сильнее видна перспектива; много дыма идёт по ветру, пытаясь слиться с дымом, но, как известно, ничего не выходит. А в метро человек, подтянутый и загорелый, смотрит видеоуроки по изготовлению миниатюрных взрывчатых элементов, которые легко помещаются в рукаве. Что мне сказать? Только то, что вы уже знаете; метро быстрее дыма, но исчезает перспектива.
- Сидите, масло кусками накладываете!..
Добавим: одноглазый парень по прозвищу Щека, его друзья Сопля и Куча, старый человек для равенства, где-то бродящая собака, обязательно небо и глубокие родственные связи. Было тихо, а потом появились эти... в поисках работы.
Рябина желтизной поросла бурой, как кот небольшой среди голубей - или кошка(?); может, это игра про "а и б" (только там не все буквы прописные); может, в сбербанках нет пропорции [молодой сотрудник в окне < пожилой клиент] (давайте ещё раз: пин-код и зелёную... да, можно забирать); может, чек - свидетельство ошибки, проверяемой с приставленной тростью (или клюкой, что зависит от красоты рук {хотел сказать 'видимых', но других не знаю}, а к рукавам отношения не имеет); пластырь сидел на нижней губе, как белая муха, только тот печальный, с ним ясно почти всё, а на этом не было ничего. Это был мужчина удалой, мой друг. Женщина с тремя сумками, три пыльных пластиковых стакана, поставленных один в другой, преломившийся троекратно свет, будильник, положенный нищим под голову, где уже два пакета: чёрный и жёлтый; прочее утро, зыбкие капли мелочи у тех скамеек, где уставшие крысы с невесомой серебряной проседью.
-Ты ведь прахом была, и больше, чем прахом, тебе не быть, сказал бы чашке гончар, если бы мог говорить.
Посадим нищего, пусть воду пьёт и собирает со ступеней луковые шкурки, загребает огонь листообразно сложенными ладонями (листья шершавым кверху), глотает Ворсклу ворованным стеклом дальше мысйли и металлического тцоканья часов.
Разлепляя белые губы, открывается белый рот, из-за белого солнце (панцирь морского ежа) шепчет: никто не умрёт, у первой жены седая прядь и у дочери седая прядь, посмотри, посмотри, я и здесь и там старею, не могу быть и дочерью, и женой... Как не можешь? Ты же умница, умница: хлеб собери, петли смажь; кричат петли, как красные утки.
Посадим нищего, спрячем реку в трубу, оставим кружок воды и точку грязи, замелькают клыки...
- Не трожьте его!