Семантика острова как художественного образа поразительно объёмна и многогранна. За сцеплением потенциальных значений виднеется игра смыслов, в которой угадываются ноты и человеческой драмы, и философических исканий, и творческих порывов. Связан ли топос острова намертво с изоляцией и отчуждением? Связан – да, однако связь эта динамична, переменчива, и следует перефразировать вопрос: определяют ли метафизику острова только изоляция и отчуждение? На мой взгляд, этот вопрос и является ведушей интенцией в дискурсе Татьяны Бонч-Осмоловской.

Само название, «Письма с острова», отражает ту особую, полязированную двойственность, что и будет сквозить во всём тексте. Письмо как акт связи, акт коммуникации, аспект скорее временной, чем пространственный, противопоставляется острову, отдельной точке на условной карте, области, чьё бытие обусловлено удалённостью от материка. Письмо и остров обнаруживают себя на схождении категорий времени и пространства, там, где клочки суши, словно клочки разорванного некогда палимпсеста, «сшиваются» в единый нарратив посредством передачи информации. Сложно удержаться здесь от обращения к «Почтовой отрытке» Жака Деррида, и, правда, лучше оставить это желание.

Так что, метафизика острова действительно определяется лишь изоляцией и отчуждением? Бонч-Осмоловская показывает, что это не совсем так, и ассоциативное поле имеет здесь куда более широкий размах, чем кажется. Чего стоит само пространство, его теневое, а иногда и совсем не скрытое, обитание в метафорических изысканиях поэтических и прозаических экзерсисов. Будто бы остров не кусок пространства, а его выражение, его обобщающий образ, ведь умозрительно-то мы пониманием, что пространство условно безгранично, что оно, следуя Канту, лишь категория рассудка, отвечающая за организацию материи в представлении воспринимающего субъекта, но жизнь всё-таки ресурс ограниченный, и линия рано или поздно замкнётся дугой в сферу, следовательно, абстрактная бесконечность пространства незаметно для него самого перейдёт в конкретный предметный предел, а именно в остров как образ, в котором пространство сможет увидеть своё отражение. Отчуждение становится не прецедентом эскапизма, но своеобразным манёвром, при котором с казалось бы очевидных вещей снимаются служебные функции и открывается их собственная, прямая речь. Островное существование взыскует не изоляции, но сфокусированности, средоточия чувств в единой интенции.

Можно сказать, что каждый человек своего рода остров, затерянный в океане жизни, но для этого весьма шаблонного тезиса подойдут и другие фигуры – планеты, спутники, корабли, небесные тела, – а суть останется той же. Вновь в дело вступают и отдалённость, и отчуждение, ведь нет образа более драматичного, чем образ того, как люди, говоря на одном языке, не понимают друг друга. Так пространственное измерение перетечёт в психологическое, что через какое-то время заведёт в тупик, поскольку данная концепция полностью себя изживёт. «Письма с острова» держатся иного направления.

Диалектика пространства и времени, которая будто бы стоит за кулисами в процессе чтения, не ограничена противопоставлением статики и динамики, вернее, ни статика, ни динамика не являются ключевыми коннотациями. Письмо, как было указано выше, включает в себя временнóй аспект – период передачи, время расшифровки/прочтения, момент ответа. Но что если время будет изъято из процедуры коммуникации? Сообщение не просто будет передано в мгновение ока, ведь даже мгновение означает заминку, паузу, хоть и минимальную, – нет, сообщение полностью увязнет в атемпоральной тотальности. Во вступлении Бонч-Осмоловская говорит, как получила электронное письмо, и данная деталь, на первый взгляд, чуть заметная и скорее фоновая, прокладывает тропу к более глубокому пониманию всей книги. «Островность» претворяется попыткой кардинального замедления коммуникации, вызволения времени из цифровой тотализации, в которой и пространству, как бы иронично это ни звучало, не остаётся места. Таким образом, островное существование «выворачивает» изолированность, обращая последнюю в открытость и разомкнутость.

Пространственность острова предвосхищает временность человеческой экзистенции, где поднимаются ростки различных дискурсивных формаций, ведущим мотивом которых становится дом, хронотоп в себе противоречивый и принципиально незавершаемый в чертах, что будут постоянными и узнаваемыми. Представленный в «Письмах» то в сказке, то в авангардном рассказе, плавающий в потоках поэтической речи, дом и становится той фигурой, где пересекаются и письмо, и остров, язык и текст; то, откуда истекает творческая интенция, и то, что её удерживает, ограничивает, структурирует. И не становится ли в современном контексте хронотоп дома столь инвертированным, что само понятие хронотопа изживается, коль скоро пространство и время, плавясь, склеиваются в неразрывный континуум уже-отправленного-и-полученного письма?

Одновременно родной и чужой, дом теряет символическую однозначность универсальной культорологемы, более не сводимой к оттенкам ностальгического тона. Будучи дома, мы можем испытывать по нему тоску. Находясь в родных стенах, мы можем обнаружить себя на далёком острове, там, где тотальность домашнего мироустройства вдруг отчуждается – или «оголяет» изначально отчуждающий характер дома, – внезапно мы оказывамся там, где потенциально безмерное пространство сворачивается сферой, тем самым открывая время как спасительную отсрочку, рефлексию пространства о самом себе. Остров – и утверждение удалённой и изолированной локальности, и развенчание последней.