Иллюстрация: Асгер Йорн "Беспокойный утёнок"

МАНДИБУЛЫ В РОЗАХ

ТРЕВОЖНАЯ УТКА (возле картины Асгера Йорна)
Тревожная утка снесёт непростую яичницу, когда ты вернёшься ко мне: кроваво-рубиновый след в золотом желтке – это помада твоя на моей летней коже; серебряный белок – наша дочь, её забрали медузы, ведь она совсем от них не отличалась. Все эти годы мне снится, что ты превратилась в электричество, приходится засовывать пальцы в розетку, чтобы побыть с тобой. Мы обязательно встретимся до того, как тревожная утка улетит на юг.

КИЛЬВАТЕРНЫЙ СЛЕД
Сказки плоти выходят в тираж. Так учат плавать: бросают со скалы в огонь. И лето замерзает в середине июля под церемониальный гул Джачинто Шельси. В комнате затонул корабль, мачта проломила паркет. Соседи снизу попали в трюм, но продолжают орать и бить посуду. Это называется «пиратская свадьба»: невеста превратилась в кильватерный след, жених задраил шлюзы. Ergo: белая лошадь – не лошадь, а потому не отвечай услугами на мигрень и не рассказывай о беззубом скитальце, ведь кожаные мешки с костями не умеют сгорать вовремя.

МАНДИБУЛЫ
Заштрихованный квадратик с нервным тиком застрял в тетрадном решете, пока ты ездила на роликах по моей шестисотой сигарете: не падая на огонёк, трогала бумагу ладонью. Когда я родился, твоей правнучке было шесть, отцу – шестнадцать. Шершавое время: запятые прыгали в чёрную клетку с трамплина буквы «Т», вынырнув, превращались в мандибулы.

МИТИЛИДА
Когда она видит сны, из её норы вываливаются мириады священных суеверий, поволжский шаманизм, евразийская ересь, осквернённые алтари, жертвоприношения коней, зимняя мистика, преступления и злодеяния. А я в это время летаю над бессмысленно пустыми пространствами, над её телом, освещённым чёрным солнцем. Пустоши плотских степей чреваты апокалипсисом: он пытается выйти наружу из трещин в земле, а я заталкиваю его обратно. Так выглядит любовь, если смотреть на неё из космоса. 

РУДИ
В животе Руди было семь каменных лестниц, в её голове стояло веретено, её глаза были инкрустированы бисером, на лопатках имелись поршни, рычаги и колёса, на ладонях Руди танцевали совы, а в ступнях водились кроты и медведки. Она не была легка, но гуляла по воздуху, время от времени она исчезала в наволочке. Руди умела порождать вопли в деревьях, вытряхивала из книг восклицательные знаки, чтобы готовить из них желе, у неё был неоновый плащ из дикобраза, она питалась запахом старых домов и ходила босиком к дьяволу. Руди берегла на сгибе локтя ватку, оставшуюся после анализа крови: ватка умела читать и писать, комментировать Гегеля и плеваться кровью, ватка знала причины всех отказов, каталась на юле и виниловых пластинках, отдыхала в ушной раковине.  

ГУЛ
– разновидность злобных джиннов, обычно женского пола. Гул живет в пустыне, завлекает путников, принимая всевозможные облики, затем нападает на них и убивает (из исламского энциклопедического словаря). Сколько угодно найдётся глупцов, которые посмеются над верой в джиннов пустыни, а ведь пустыня – это метафора определённого состояния души: человек больше не верит в другие земли, весь мир предстаёт перед ним однообразным, выжженным и расколдованным. Гул распространяет клеветническую ересь, согласно которой в природе нет скрытой тайны. Гул заставляет свою жертву поверить, что жизнь лишена секретных измерений. Чтобы доказать собственную правоту, джинн использует очевидные схемы, редуцируя сложность бытия к двум-трём простым началам. Ясность освещённой пустыни противоположна полуденным дебрям, в которых обитает бог фонтанирующего избытка, зарослей и беспричинной весёлости – Пан.  Эти существа периодически отвоёвывают друг у друга полдень.  

КОМИССИЯ
Потеряв счёт времени, ты стал привыкать к новому пристанищу – здесь всё было неплохо, но путано: ужин, завтрак и обед каждый день приносили в разное время. И всё потому, что жизненные ритмы раздатчицы расстроила комиссия санэпидемстанции: только она и  была виновна в том, что закрылся душ, нарушился режим питания, раны не обрабатывали, таблетки не выдавали, птицы запели ночью, время года забыло само себя, солнце омрачилось без всякого затмения; издревле комиссия проверяет мир на вшивость, перед этим  тайком заразив его вшами, комиссия клевещет на сущее, объявляя его неистинным, подложным. Этот мир плох, эта палата не соответствует нормам – так заявляет комиссия, втихаря напакостив. Комиссия вертит в лапах разные предметы, в каждом находя изъяны, все вещи и яства раздатчицы под взглядом комиссии становятся несовершенными. Глядя на прекрасное дерево, комиссия говорит: «Смотрите, эта жалкая сосна не может сдвинуться с места!».    

РАЗДАТЧИЦА
Раздатчица раздаёт принципы и категории, секунды и мили, часы и сантиметры, ночи и дни, лунные циклы и солнечные затмения, скорый бег и неслышный шёпот, раздатчица дарит миру радугу и тепло, возносит великих и ничтожит мелочных; сидя в будке с надписью «Не влезай – убьёт!» в больничном дворе, тайная, но явная раздатчица мечет молнии в Будапеште,  гудит в ухе брамина, сверкает на зубах каймана, стучит молотом в мастерской, собирает кровь обрезанных и выводит на свет тень смертную. Раздатчица – это шелест крыльев первой и последней птицы, аромат земли, Знание, странствующее на Севере у истока тёмной реки, весенний разлив, исконное семя всех существ и меланхолия поэтов. Раздатчица поминает беззаботное детство мира, сидя на седом обрыве чайной скалы, веселится, скармливая червям тиранов, истребляя народы и умножая их; она улыбается, обомлев на дне глаз твоей первой девушки – той, которая последовала на Запад, тогда как ты поспешил на Восток, и только старый удод, сидя на мёртвой ветке, плакал, глядя на вас, а раздатчица устилала землю инеем. Раздатчица – громадная двухметровая баба в белом халате до пола – несла пухлый мешок и металлический чайник размером с самовар; шествуя по больничному коридору мимо твоей палаты, раздатчица грозила и оповещала, ниспосылая свой грохочущий утробный глас, что комиссия будет ещё и завтра, чтобы никто не надеялся получить завтрак вовремя.

ШЕСТЬ ПОЛЮСОВ И ПЯТЬ НАЧАЛ
Красный лист падает с дерева дольше года. Сначала он просто летит к луне, позабыв о дереве. Затем попадает на птицу, покрывая маленьких паразитов (у них там целое государство в перьях). Пока птице тепло, лист может лежать с открытыми глазами, созерцая далёкие огни самолётов, но затем его засыпает снегом: белая пирамида на спине январской вороны – красный лист хорошо выспится к тому времени, когда она растает. Позвольте спросить, что ему снится? Косоглазый колдун, прячась в лунном тумане, говорит: «Подойди, я расскажу тебе! В городе нашем есть шесть полюсов и пять начал. Карандаш, пишущий эти строки, сообразуется с ними, он шуршит в рифму с опавшими листьями. Каждый житель города – безударная гласная этого сна. Каждый мертвец обрёл ударение в виде креста. Если представишь, что это стихотворение – барабанная дробь, то получишь наш город, который есть сон того красного листа под пирамидой снега на спине вороны».

ГНИЛОЙ ПОЕЗД
Это был гнилой поезд, он мчался на северо-запад. Пьяные проводницы, врубив на полную мощность Бетховена, шастали туда-сюда в потных ночных рубашках, непотребно приплясывали и задирали подолы. Они вламывались в туалеты, буйствовали в тамбурах, швырялись кусками обгорелой, протухшей курицы, они проигрывали в карты последнее достоинство. Проводницы напоили солдатика и заперли его в купе с воронами и голубями. Давно перестали пускать новых пассажиров: проводницы, объявляя все билеты недействительными, не разрешали подниматься в вагоны, возмущённых людей били в лицо каблуками, глумясь и улюлюкая, а самым настойчивым разбивали дыню о голову.  

ГОРОДИШКО
Даже самый мерзкий городишко не лишён своеобразной подпольной мистики. Загадочные бабушки прячутся от смерти в кустах, время от времени заряжаясь новой порцией сгущёнки. В трещинах старых улиц заводятся рыжие грибы, они пахнут, напоминая колдуну о лесе, примиряя поэта с духом времени; мокрые кошки, засиживаясь во дворах, так прогревают землю, что из неё выходят несвоевременные насекомые; и в мыслях пьяницы разливается весна, когда он по колено проваливается в тёплую мякоть подтаявшего сугроба.

ПОСЛЕДНЕЕ ТАНГО В ЖИЖЕ
Природа не любит скрываться, она любит прилюдно лопаться лиловыми пустулами первоцветов. Из подлёдной любви прорезаются зелёные зубы, чтобы весь тёплый сезон пережёвывать свет. Все мы заодно – поедатели огня вселенной; и в наших словах, и в неряшливой шерсти апрельского вепря, вставшей дыбом навстречу солнцу, и в комьях обсценной грязи – во всём теплится всеобщий голод, истекающий секретом жизни, во всём – тайна распада тающих льдов и последнее танго в жиже.

КАК ОПЫЛЯЮТ ЛЮДЕЙ
Человеки тоже плодоносят: покрываются грушами, яблоками, есть такая возможность у людей – зарасти арбузами по глаза, вырастить дыню в сердце, а если не дыню, то запах дыни; человек может согнуться бананом под тяжестью восторга. Этого обычно не происходит, хотя каждую весну всё вокруг зовёт нас цвести и опыляться, но для опыления надо пойти в гущу или открыться ветрам на широкой дороге, где время от времени проносятся оторвавшиеся нити какого-нибудь ван дю меди, где полоски горного зибенгебиргсвинда, ночного ветра, танцуют свой привет дневной небывальщине, порождая в уме запах паслёна, а в глазах – шаровые радуги. Эти кусочки чужестранных ветров разносят споры поэзии: человек думает, что сам пишет стихи, самостоятельно сочиняет, а его просто опылил заблудившийся бриз тарантата, тщетно метавшийся по среднерусской равнине в поисках родного Средиземья.

ТАМ
Куда же делись опылённые люди, плодоносные сапиенсы, обросшие жёлтыми, голубыми и алыми фруктами, почему никто не знает о них, почему о них не пишут и не рассказывают? Потому что плодоносные сапиенсы уходят в заросли, сворачивают на скрытые лесные тропы, всегда бесповоротные, проходят меж двух стволов, как в дверной проём, а там уже всё по-другому, там уже сборка мира зависит от чёта и нечета дятловых стуков, от мотыльковых отражений в загнилой лужице, от морганья полукаменной жабы. Честное слово, есть такие особенные места, где ежи хрустко лакомятся опавшими бабочками, где ящерки ощупывают белемниты; там сомнамбулическая дневная луна повисает над холмами.

ЛЯГУШАЧИЙ ВЗГЛЯД
Почему ты не смотришь на это? Вот помятая временем ягода тёрна – сизо-синяя – висит на фоне зелёной листвы и голубого неба; вот старая дикая груша сбросила мелкие плоды, а те покоричневели и гниют; вот лодка, заполненная наполовину рекой и водорослями: густое варево; вот лягушка высунулась из мутной воды, смотрит на тебя, словно ты интересен. И не знает она, что ты вовсе не интересен, поскольку тебя не волнует этот помятый тёрн, гнилые груши, лодочная жижа, личинки в лодочной жиже, лягушачий взгляд – ничего из этого тебя не интересует уже много лет. Ты всё оставил бОгу, отказавшись наблюдать вместе с Ним, играть вместе с Ним, запоминать вместе с Ним. Ты оставил весь мир бОгу, а сам спрятался в панцирь дел, событий и проблем: так маленькие дети прячутся под одеяло, когда ночью видят злобную бабушку, стоящую возле зеркала. Бабушка подходит ближе, наклоняется к тебе. Я бы не сказал, что старуха улыбнулась доброжелательно. Похожа ли её кожа на помятую ягоду тёрна?

СУТКИ
Что осталось нам от колдовства стихий? Выход в белый день: туда, где летает разумная тополиная пушинка, чья траектория полёта вычерчивает логику наших судеб; и каждое утро общее сознание снимает с верёвки обветренные выкидыши снов; а ночь – старуха с заложенным носом – выхрапывает околесицу тяжкого бреда, ароматизированную миррой мирных вечерних бесед. 

ДЕРЕВЬЯ ЛЕТАЮТ
Дураки полагают, что деревья не могут перемещаться, что они манифестируют собой принцип неподвижности, выражая привязанность к земле и безуспешность устремлений ввысь, тогда как деревья – очень подвижные существа; можно даже забыть о том, что дерево большую часть жизни танцует на ветру, что оно начинает с долгого семенного путешествия, потом некоторое время пирует в почве, чтобы затем вояжировать валежником: распадаясь в сухолом, дерево отчаливает; об этом можно не говорить, поскольку дерево странствует каждую осень, обладая летающими органами восприятия. Любой лист, сорвавшийся с ветки, обозревает звуки округи внешней своей стороной, а тыльная сторона листа обоняет виды и осязает ветряные вкусы. Так деревья путешествуют в многотысячном параде резвых лиственных перцепций; соединяясь в стаи, координируясь в воздушных потоках, древесные органы образуют неочевидную мурмурацию. Огромная нервная сеть – колоссальное чувствилище – шуршит под ногами и реет над головами.   

ДЕНЬ, КОТОРЫЙ ВСПОМНИЛ ДЕНЬ
Не холодно, но и теплом это назвать нельзя: какая-то серая омуть – смесь мути с омутом – воцарилась в этом понуром дне, словно день вспоминал своё детство: как он в пять лет измерял дождевые лужи, погружая ноги, обутые в резиновые сапоги, на разную глубину; поддавшись этому яркому воспоминанию о далёком блёклом дне с моросью, сменившей большой дождь,  день как бы позабыл о своих обязанностях, напустив на себя морок и, как могло бы показаться, меланхолическую важность, но нет, этот день и не знал, что так выглядит со стороны, он был слишком увлечён своими воспоминаниями: он вспоминал мокрый плетень, повитый пурпурной ипомеей, портреты приведений, которые они с сестрой, спрятавшись в комнатах от непогоды, рисовали цветными карандашами на листах бумаги, взятых в дедовой мастерской, где ещё хранилась многообразная всячина: разновеликие гвозди и гвоздики, шурупы и винты, гайки и отвёртки, ржавые напильники и наждачная бумага, комья воска и пчелиные соты, паяльники, транзисторы, лампочки, негожие моторы, топоры; а ещё механическое точило, самодельное рубило и электрическое протыкало располагались на дубовом верстаке. Из той мастерской день и сестра дня взяли листы бумаги, чтобы призраков изобразить, а потом те листы поднимали над головой и отпускали: куда полетит, в той стороне и живёт нарисованный призрак. А вариантов не так уж много: старый дом с одной стороны, старый дом с другой (на тростниковой крыше одного птицы поймали котёнка – красной ниткой замотали, а в другом доме на потолке выросла борода), на севере жили лесные призраки, на юге – речные духи. Почему же тот день – с лужами и призраками, один из многих, почему вспомнился он? Хотя в тот день и скверное случилось: бабка Параша потеряла моток шерсти, а старый удод поссорился с выпью. Потому что тот день тоже предавался воспоминаниям, он перебирал в уме яркие впечатления от позабытого всеми солнечного дня, очень приморского и жаркого, очень цикадного и можжевелового, живого дня с живописным видом на скалы, дня лазоревого – с корабликом, зависшим в небе над горизонтом; миражи того дня тоже не из головы Зевса родились, но были законнорождёнными сыновьями часа полуденного, который козлоного разлёгся на скалах, выставив свой маяк на всеобщее обозрение.    

ПУДЖА
Участвуя в ночной тантрической пудже, посвящённой Калабхайраве, я был удивлён количеству субстанций, задействованных в ритуале: здесь были различные порошковые красители, съедобные и несъедобные вещества, зёрна, молочные продукты, драгоценные камни, разноцветные кусочки ткани и лепестки; всё это сыпалось и лилось на головы божеств, расставленных на медных подносах, на статуэтки мурти. Под утро все участники были перепачканы, а на подносах образовалось месиво, в котором потонули многочисленные чётки и браслеты, положенные сюда на освящение. Мы словно бы возвратили космос в первичный хаос, а затем собрали его снова, переструктурировав жестами, мантрами и санскритскими молитвами. Хотя в ритуале не было ничего трансгрессивного, он казался предельно чувственным. В ту ночь я понял, что именно так должна выглядеть моя проза.

ЭЛИШЕВА
Твоих губ змеиная слизь пахнет жжёной шерстью. Фурфур, притворившись психотерапевтом, лижет иней шеи Элишевы, чтобы все новостройки разрушила грибовидная вспышка: в свете разбитых объятий свитки небес. Люблю мандибулы твои, мой друг, но есть сильней очарованья: твои порезы на ногах и в косметичке сгусток тины.

ТРЁХСТИШЬЯ ГРОБОНОСЦА

+++
Не греет утреннее солнце.
Женщина упала на колени возле дверей морга и вскинула руки,
Сейчас понесут её сына.

+++
Пришлось поставить на ступени церкви этот ящик –
Не осилили вшестером,
А соловей смеётся на ветке: над её полнотой или нашей слабостью?

+++
Обжёг рот горячим кофе.
Молодые носильщики гроба
Глумятся над портретом усопшего мальчика.

+++
Пьяный грузчик схватил пустой гроб,
Пляшет вприсядку, скинув пальто.
Скоро потеплеет, будем работать в рубашках.

+++
Я сегодня встал не с той ноги.
Женщина в электричке прижимала к груди перебинтованную руку.
Паренёк лежит в гробу, а голова – отдельно, в пакете.

+++
Из мешка вывалили на каталку голое тело,
На сгибе локтя сохранилась игла капельницы и пластырь.
Трупный запах морга перемешивается с перегаром нашего бригадира.

+++
Полуденная пальба залпом.
Солдата хоронят под государственный гимн,
А кажется, что хоронят отечество наше свободное.

+++
Ночью Норайр работает в подземке, а днём колесит в катафалке,
Не пьёт, не курит, пять лет не трогал женщину.
Голуби, воробьи и мрачные галки, поднимите горца в облака!

+++ 
В чёрном костюме пью кладбищенский капучино.
Из кирпичных труб крематория идёт чёрный дым.
Оштрафуют ли меня за красные носки?

+++
Семнадцать ножевых:
Столько же в японском хайку слогов.
Снова мы в голове гроба с этим убийцей.

+++ 
Профессиональная деформация:
Смотрю на грузную женщину в метро
И думаю, что вчетвером не справимся.  

+++
Прости меня, любимая, что не обнял тебя.
Сначала хочу вымыть руки.
Два часа назад я раскладывал розы на мертвеце.