***

Нюкта ирисовою ступней качает электродышащие струны городского неба; змеится, дрожит, распахивая влажные глаза-миры.
Лондонский фанк поют иступленные летних луж круги-рты.
Ты
отсутвуешь так громко, избыточно.
Злая Алголь пьёт апероль, седлает Близнецов по очереди,
кричать
заставляет Андромеду так, как не заставлял Персей;
напрасно сеет артемизию в заболоченных колодцах-снах, из сосны ваяет Аттиса, из осины – Кипариса.
Рокот первых и последних светоизвержений Тандавы, ледяные кольца на фалангах бесконечности, чаемое от весны к весне рандеву солнечного зайчика с пятном в виде рыбы-луны на бетонной стене в неоклеенной комнате —
голова в онейрическом трюме, а тело сбросило кожу и взращивает кукушкин лён.


LUNACY

лунный мальчик в венке из лилий, маттиолы и луговых мальв:
голос лиловый, глаза Флоры, улыбка Филиды, кожа оливковая, но в полутьме выглядит опаловой;
долгопалые ладони обрушиваются на клавиши, высвобождая Фивы Филипа Гласса.
атласное покрывало сброшено на пол и прячет начала черничных цепочек отпечатков губ — от анклетов и вверх, до строгих античных ключиц;
кочевница — жёлтое с чёрным на чёрном — фовистская Мальвина — существует, поскольку не мыслит: бесноватая как дымный джангл, родосский лес и розы Гелиогабала;
купальские сумерки вваливаются в храм Луны дынным сорбетом, тимьяновым мёдом, серебряным бланшем;
плавятся поцелуи на щиколотках лунного мальчика — беззастенчивые, словно закатное солнце, облизывающее Парфенон.

***

странная весна пишет на цветных стёклах миф о сотворении мира,
чернеющий свет выжигает в мутной майской дрожи обрис лунного идола;
нет, вечность пахнет амброй и миррой, Gotheit, Rrose Selavy.
мы не заметили, как ливень растворил старый город, а после и весь космос —
он народится заново, словно месяц в Вальпургиеву ночь,
сулящий вечер без утра
цветы без плодов
сны с мертвеннозвёздной дырой вместо твоего лица.

***

Филипп не любил лошадей:
лошади плывут в голубой траве
в золотом небе
в лоскутно-слоеном свете лесной Селены
в глубине восхитительно-полиморфной филипповости
люблю многоголосье серафимов в его гвоздичном узле волос
зной улиц лазорево-узких
(на Краснозвёздной к моей голове пригвоздили глаз Медузы);
западный ветер сзади Хлорис —
азалии раздавили запястьями
узрели бездну и квазары сквозь разрезы в заре
никто принес зеркало в воду и льняной лентой привязал Сатурн
к Саламандрине со стеклянной кожей в ледяных песках
сиреневое пряное солнце брызжет смолой, обжигая ее чешую в византийскую мозаику:
никто-рука сложит золотое небо, голубые травы
никто-подсолнух разделит себя на лики
лики сложатся в знаки, знаки смоет море; но не море то вовсе, а постель Саламандрины —
крылатой, творимой и творящей, извечно разливающейся и извечно пустой.