Я представил, как на землю напали пришельцы, когда услышал, что брак моего друга трещит по швам

Даже в сентябрьский полдень сурок отбрасывает свою ныряющую тень: лето никогда не закончится, а когда кончится, то больше уже и не наступит.
Всё, что есть у меня, — лишь тени сомнения, тени догадок. Листья
превращаются в молоко под тусклым дождем. Сердца же
взрываются, как дохлые лошади, брошенные в ручье, — наши намерения неверно истолковали, их просто не поняли, как в тот самый день, когда они перевернули все свечи, раздавили их, и мы потеряли работу. Ничего личного. Все пожали друг другу руки и разошлись.
Конечно, мы не виноваты, нас обвиняют зазря, но мы виноваты во многом другом, хотя, какая в общем-то разница, слышал я по радио.
Я ненавижу радио, точнее, то, как оно притворяется твоим другом.
Ты можешь спокойно себе есть, ехать куда-то, а потом вдруг начинаешь кричать: «Что, что там сказал этот уёбок?» — но затем уже кто-то другой голосом, будто из кондиционера, говорит тебе: «Прячься, надвигается буря».
Удивительно, что мы ещё не приняли сигнал из раздражённого открытого космоса о том, как созданиям из позвонков и света, наконец-то, всё это не надоело.
«Заткнитесь уже!» — сигналят они нам, но мы настолько недалёкие, недоразвитые, что думаем, это обычный шум: сосед Билл снова смешивает себе какой-нибудь "Сингапурский слинг", пока по телику идёт "Колесо фортуны".
Сейчас они работают над чем-то, от чего наши пломбы попросту выпадут, банковские счета станут пылью, над чем-то более решительным.
Мужчина в спальне заводит свою газонокосилку. Женщина сжигает фотографии в раковине.
Я ненавижу телефон, точнее, то, как он притворяется твоим другом, но всё же я позвонил тебе, получил короткое, не особо внятное сообщение, суть которого в том, что все мы несчастны; маленькие обрезки твоего сердца посыпались на меня, словно извивающиеся, посеребрённые червяки.
Наверху снова набирают ванну, танцуют тот еврипидовский танец. В колледже я знал парня, что просунул голову через стену.
Казалось, что это поставило некую точку, заставило почувствовать некую благодарность, вернуло нас к более простым вещам: заводящимся машинам, творогу, Ларри, Кёрли, Мо.
Конечно, это всё было тонкой стеной, стенкой для практики, стеной между нигде и спальней этого нигде, совсем не похожую на ту деревянную гравюру шестнадцатого века, где парень тычет сквозь небо в заднюю крышку часов космоса. Тик-так.
Космос нагоняет на меня жути.
Мне по душе хорошее кресло, в которое ты можешь сесть и заказать себе пива, улыбаться и ждать своего друга, которому только что сняли швы и он катает монетку по костяшкам пальцев, чтобы они снова заработали.

перевод: паша автоменко-прайс


Фламенко

Слышимые из са(д)рая звуки удушающих стонов
друзей моих, им третий десяток пошел,
поддатые чудо-шутки друзей моих, им
чевертый пошёл десяток, ключи от машины
теряющиеся и в связке даже с глупым свистком,
им десяток пятый пошел, шестой пошел ерунде
о сентябре, о страстнейшем из месяцев года,
дремлю в наблюденьях за птицами, — а моим,
моим уже за шестой, стул оборачиваю пустой
в клубе игральном: друзья мои оборачиваются, — им
далеко пошло, пока я о-стою неизменно косточкой персика, помогаю муравью палочкой и
стуча по арахису, белке подсказывая, — собираю
в коллекцию вечности архаизмы случайностей,
пока тело без жалости сжимается-расширяется,
оно слышится как кроличий писк из силка, порой
как ксилофон приглушенный, его гуморы
бродят, собою пьянятся, оттаптываются в танце,
его танца рисунок — брызги, подтеки,
мозг своим каплям повелевает лалами
заалеть — на поводу не пойдут, слёзы околополодные,
испепеленная пыль, а затем ничего не заподозривший тут
племяннику дарю часы в мешочке бархатном,
призрак мой тутом в деревьях питается, весь упачканный
до сих пор, тиранозаврский череп мой, через мышью норку
всё тянется к космосу.

перевод: екатерина сабамира


Призрачная рана

Они работали по неправильным разрезам.
Две процедуры — один и тот же результат.
Моя мать была волчицей.
Иногда её перевязывали зелёными листьями.
Кто бы не хотел быть воспитанным волчицей?
Оказалось, что многие психологи против.
Перевязывая её зелёными листьями — не знаю кого они хотели защитить, её или нас.
Это не сработало.
Всё было выведено красными лампочками.
Может быть, наконец оказавшись в забвении, когда свет фар будет скользить по стенам мотеля, ты уже вновь не будешь знать, кто ты и что ты сделал, что сделали с тобой.
У тебя будет, может, долларов сорок, может карта Вермонта, лишь смутное представление о том, от чего ты бежишь, что пытаешься отыскать и что зазывает тебя обратно, что ты украл и что должен вернуть.
Привет, замёрзшая река.
Мне нравится твоя помада.
Привет, большое серое пальто.
Пока не могу говорить.

перевод: паша автоменко-прайс


Элегия на игрушечном пианино

Тебе не нужен пони,
чтобы связаться с невидимым,
или самолёт, чтоб связаться с небесами.

Чтобы жить — любовь нужна,
и в ней уже есть куча руководств к действию,
но во всех первичных вопросах
каждый сам по себе, один.

Нет нужды себе отрезать руку.
Нужды нет съедать букет.
Голова твоя стала косточкой персика.
Язык твой стал медовыми сотами.

Чтобы любить — жизнь нужна,
нужна, чтобы врываться в пожарную башню,
нужна, чтобы вырваться после оттуда, —
Нужно умереть.
Даже деревьям, даже пони,
тебя стяжающий с недостижимым.

Газель раненая от стада
отстала. Последнее неистовство
анжамбемана.

Из-за язв во рту своём
поэт великий с трудом прожёвывает пельмень.
Он творчеством расширил границы мира,
но мир вот-вот перестанет включать его самого.
Он — башня, из которой расширяется мир.

Когда идет что-то прахом,
то тебе и поделать нечего, никак не вернуть.
О том, об этом даже алмазы не врут.

перевод: екатерина сабамира


Центрифуга

Может полночь была, когда в раз последний мы говорили,
есть у меня теперь это стихотворение, которое не сложится никак, но в котором под ксенофобскими звёздами заключены все силы: гравитация, магнетизм, ветер, продолжи-

тельность поцелуя, тати-вадза, хотя
у них ещё нет общей формулы.
Упаси нас от формул общих. В одной комнате вонь гари — в другой аромат фруктового пирога.

Один кардинал сидит на ветке, другой — под ней. Чтобы понять это, нужно быть птицей пернатой и пустокостной. Нужно быть
в шторм наперед смотрящим страховым агентом. Нужно, чтобы

обрушился дождь из золотых монет на тебя. На обороте сборника бразильских стихов переводчица, настолько изнемождённая, словно гналась за повозкой с мулом в другой век, в двадцатый,

и вот вдруг она захирела в Питтсбурге под кроличьей шубкой. А ты представь себе Питтсбург вдруг,
эту горстку пепла, гордому солнцу
под взор вышвырнутую, звенящую атомным

смехом, снова голодную, снова слепящую в своей
атласной пижаме запятнанной, как память о былой любви. Я думаю, мы пробирались через лес навстречу месту, где можно было выпить ещё, там впереди, грядущее,

жестикулирует, как одичавший нищий, пугает нас, чтобы как липку ободрать, грозит изолировать нас, мрачных гениев, мыкающихся по музыкальным магазинам, не делающих ничего толком,

нас принимают за продавцов из-за жвачки на ботинках. Я пытаюсь не изводиться. Пытаюсь найти центр,
вбить туда гвоздь, словно это убийство из милосердия. Я,
позволяю себе побродить вокруг да около, пока день призывает ночь,

Приди, говорит. Приди, говорит
луне туча, петлю волоча за ней страшную. Приди,
говорит мне Л., чтобы могла она показать мне, чему научилась на уроках боевых искусств,
а теперь какая-то часть меня не может подняться

или не хочет, земля стала шершавой от оттепли, осени идиотская осенняя номенклатура путается в кустах ежевики. Я подставляю спину дождю. Я превращаюсь в вино.
Я – сломанная кора, губы едва приоткрыты, говоря:

Чего? Да, я знаю, страдания не делают нас краше,
они заставляют нас исчезнуть, словно надев черные рубашки
в полночь, словно лёжа на вращающейся Земле, в слезах зовя Мама, Мамочка.

перевод: екатерина сабамира и паша автоменко-прайс