Оазис

После катастрофы возникли проблемы с памятью. Боялся превратиться в маму: улыбка, падение, вечная стагнация — ей подносят яблоко, она прислоняет его к уху, её заставляют вставать, она тут же хватается за сердце. Мама, неподвижная как большая рыба. Кормить, укладывать, переворачивать на другую сторону, менять памперсы, уносить испражнения, открывать окно. Из-за проблем с памятью возникли проблемы с пространством. Уверен лишь в одном: ты со мной. Ты ещё со мной. После катастрофы медленно стирался стыд. Как не долго вещал нам генерал Паук, что мы с тобой звери. Что наша война — это война с гражданским населением. Что у него, у Паука всё по-другому: медленные взрывы, точечные попадания и ни одной лишней жертвы. Всё чаще стали показывать тела убитых солдат. Бежит журналист с камерой, дышит жадно, и вдруг шёпотом — смотрите. Чёрная застывшая мумия. Лицо, лишённое рта. Безногие люди, поднимающиеся с песка. Люди-ящеры. А рядом стоит красивая девушка, смотрит прямо в камеру и утешает. Вам тяжело? Вот конфетка. Вы плачете? Вот печенье. А мы смотрим на нее и занимаемся любовью. Потом идём в церковь. Замаливаем грехи. Металлический голос пухленького пастора. Деревянные скамейки, потрёпанные Библии. Неуверенный хор паствы. Сейчас вам нужно встретиться взглядом с ещё незнакомым вам человеком! Теперь протяните ему руку и громко скажите — всё будет хорошо! Всё будет хорошо! У моего незнакомого — культя. Дотрагиваюсь до его безжизненной кожи. Не отвращай свой взгляд. Не отвращаю свой взгляд. Слышу, как истошно орет чей-то мальчик. Это знак. Убрать, зачеркнуть, забыть. Сначала замаливали грехи, теперь очищаем тело. Чтобы не попасть в инвалидную коляску, как мама. Чтобы не лишиться света или звука. Ибо в начале была пустота. Потом вспышка. A в самом конце — речь. Скажи честно, тебе ещё нравится мой запах? А мы сейчас где? В душе. В душе? А вдруг сюда нагрянут люди в черных повязках? Тогда мы завернемся в полотенце и незаметно перейдем на твои нары. Люди в повязках начнут расстреливать людей в кипах. А у нас будет тихо. Ни голодающих детей, слизывающих с песка муку, ни плачущей девочки, которая до сих пор ждёт «Скорую помощь». Ждёт и медленно исчезает под танком. Брызги от волос обжигают наши лица, мы жадно целуемся. А живот у меня еще упругий. Не думай об этом. Не думаю об этом. Лучше вернуться в прошлое. Закрыть шторы и вернуться в прошлое. Я сейчас вспоминаю дедушку с дачи. Дедушка идет по пыльной дороге и крестится. Нет больше матушки. Царство ей небесное. Крестится. Нет больше батюшки. Царство ему небесное. Крестится. А ещё ветеран. Ага, помню. Mы тогда играли в больницу, трогали друг друга за срамные места. За интимные и черные дыры. А сейчас? Остались ли у тебя хоть какие-то вредные привычки? А как же, а как же. Чрезмерное потребление никотина. Гнев и ярость. А у тебя? А как же, а как же. Чрезмерное потребление антидепрессантов. Апатия и блуд. И это всё? Это всё. Но не забывай самого главного — я ещё с тобой. И я сделаю всё, что ты мне скажешь. Я уже купила тебе часы, чтобы ты больше не путал время. А я и не путаю. Ещё как путаешь. То спешишь, то отстаешь. Слушай, a ребеночка я не хочу. Он задохнется от чёрного дыма, от пыльной завесы дня. От противогазов и бесконечных очередей. Он же в отличие от нас не мутант. Знаешь, а я часто вспоминаю свою прошлую жизнь. Мама весь день проводила на работе (строила дома, которые тут же рушились). Папа весь день проводил в лаборатории (занимался параллельными мирами, которые тут же пересекались). А я целый день сидел с бабушкой. Знаешь, какой она была? Толстые очки. Редкие седые волосы. Говорила вот как. Раааньше писааали по-друуугому, смооотри. Вот здееесь нууужно сдееелать крююючок. А здееесь нуыыжно постааавить загогууулину. Слушай, нам пора. Они уже долбят в стены. Бьют окна. Быстрее, быстрее, быстрее. Сидим в заведённой машине. Дышим с трудом. Как только закроем глаза, всё исчезнет. И дроны, и терминаторы, и робокопы. И Рокки Бальбоа, и Иван Драго. Но я тебя никуда не отпущу. Мои ногти вцепятся в твою ладонь, пока ты не вскрикнешь — от страха ли или от боли? Скорей от страха. Да, я забыл рассказать, что случилось потом. Бабушку всю ночь допрашивали. Затем посадили в землянку. И закопали. Говорят, что она умерла от заворота кишечника. А не от нехватки кислорода. Странно, правда? Папа тогда пришёл с работы в плохом настроении. Мама приготовила ему сырники со сгущёнкой. Но он их не ел. Сказал — мама умерла. И содрогнулся. Смотри, мы уже приехали. Куда? К границе. Стоим в очереди. А почему мы не задохнулись? Потому что я спасла нас. Точнее не я, а моя мини юбочка и моё ещё молодое тело. Смотри — перед нами маленькая мексиканка с заплаканными глазами. С католическим крестиком на груди. С белым шрамиком под левым глазом. А за нами — уже никого. Её уводят в подвал. Привязывают к койке. Включают софиты. А я ещё с тобой. Ты ещё со мной. Не отвращай свой взгляд. Не отвращаю свой взгляд. Пока высасывают моего ребеночка. Пока завертывают его в тряпочку. Пока выкидывают его в мусорку. Пока ты стоишь на лестнице. Пока ты выкуриваешь сигарету за сигаретой. Пока я истошно ору от боли и медленно закрываю глаза. Держаться друг за друга. Как твоя бабушка за больничную койку. Hо у меня больше нет руки...осталась культя...и никто больше не хочет к ней прикоснуться...даже ты...задыхаться в беззвучных рыданиях...задыхаться... и видеть перед собой огромного паукa... и тихо-тихо тебя звать...ну иди же ко мне...иди... А ты сидишь на койке и больно давишь мне на веки. Оазис — шепчу я, и тихо плачу.