***

У нас любой знает
Где находится Чутырь
Это такое село
Если ехать в Игру
Или Балезино
Обязательно будет Чутырь
В переводе с удмуртского — жёлоб

Но никакого жёлоба там уже нет
Да никто его и не помнит
Давно его похоронили
Зато теперь там проходит
Великий пельменный путь

Нужно взять варёное хлебное ухо
Принести его в лес
А там
Что будет уже, то будет
Гондыр ли его заберёт
Синичка ли склюёт
Это уже не наших глаз дело

Мы уже прошли свой великий пельменный путь
И теперь надо возвращаться
Пока не уехал транспорт
Пока не стемнело
Пока мы ещё успеваем в Игру
На большой праздник около Дома культуры

Там все соберутся
Принесут в тарелках
Сухие хлебные крошки
Вокруг себя разбросают
Какие-то слова скажут
Под снег до весны лягут
И так новый год начнётся

(гондыр – удм. медведь)


***

Ко дню рождения Григория
Накрыли стол в четырнадцать аршин:
Сто девять блюд из радости и горя
На всю оставшуюся жизнь.

Григорий не пришёл, он заигрался с граблями,
Потом он стряпал панну-котту из земли.
И сели взрослые, и дружно плакали
Над артишоками и дурианами,
Над рыбой фугу и над Анной Павловой,
Над пастилой «Признание в любви».


***

В воде ловили чёрный ящик:
Достали чёрный ящик из воды,
А там скелет живой прямоходящий —
В пружинах и в железных механизмах:
Он наконец пришёл с войны.

Он в чёрном ящике оставил смерть,
И, как суставы, в нём работают пружины,
А мы не можем даже посмотреть:
Так страшно от его внезапной жизни.


***

Меняю розу на покойника
 И царствие своё всеогородное
 На дерево окаменелое, кусок его,
 На дерево, уже бесплодное.

Ещё зову ракушку-зеркальце
 И воду отнимаю у воды:
 Даю ракушке пить, а ей бежать не терпится,
 Свои же переписывать следы.

И вот — с покойником, окаменелым деревом,
 Вольноотпущенной перловицей живой —
 Я ничего на самом деле не поделаю,
 Мы вчетвером пойдём ко мне домой.

Кувшин, а в нём вода: ракушка ногу свесила.
 Покойнику на это как смотреть?
 Щекотно, грустно, странно, но и весело:
 Всё есть: вода и дерево, а смерть —

Её забыли мы, на берегу оставили,
 И ходит, бедная, теперь одна.
 А мы ещё накрыли стол солдатикам:
 Они проснулись — и пришла весна.


***

Рыбак идёт по пруду,
Снег прижимает ко дну.
Я по этим следам иду,
В этих следах тону.

На середине пруда
Птичка лапкой поставила крестик —
Рыбак знает, где это место,
Он точно пойдёт туда.

Вот он вскрывает лёд
Коловоротом — в два счёта —
И мёртвую рыбку кладёт
Белым брюшком на чёрную воду.

И делает рыбке знак —
Рыбка двигает плавниками.
Да он и никакой не рыбак —
Просто водится с рыбаками.

Я не знаю, где он живёт,
Где можно его найти.
Но я жду, когда он пойдёт,
Я тоже хочу пойти

На середину пруда,
Чтобы чёрный увидеть круг
И белую рыбку, когда
Она оживает вдруг.


ВЕРХА

Жизнь пруда начинается где-то в верхах.
Верха никто никогда не видел,
Про них только говорят,
Но кто может до них доплыть?

Всегда что-то мешает:
Рыболовные сети,
Путаница кувшинок,
Выстрелы камышей.

Так и не увидишь, не узнаешь,
Не раскроешь тайну,
Где у всего начало — нашей жизни,
Где она сливается
С жизнью пруда,
С его рожденьем
Из деревянной лодки.

Где ничего не тонет в одном общем небе,
Где водой называется всё, что можно
Унести с собой, зачерпнуть ведёрком:
Облако, обратный путь инверсионный,
Бортик катамарана, лицо кувшинки:
Всё, что не тонет.


***

Я не знаю
Какой я человек
Хороший
Добрый
Кому-то угодный

Но я знаю
Какой сегодня снег
Себеподобный
Снегоподобный

И вот я смотрю на него
Говорю про снег
Потому что когда-то давно
Когда мне не было лет

Я была снегом
И с собой совпадала —
А теперь с чем только не совпадаю
— Или совсем не снегом
Но этого я тоже не знаю


***

Зима стояла чёрная,
А я по снегу шла.
И речка, тоже чёрная,
Под холодом текла —

Я просто это знала,
Я представляла дно,
Я мысленно снимала
Огромное кино.

Я лета не хотела:
Не надо ничего,
Когда идёшь по белому,
А всё вокруг черно.

А всё так тонко сделано,
И тёплый чёрный цвет
На фоне цвета белого
Включается, как свет.


***

Из банки трёхлитровой
На берегу ручья
Мы выпускали божию коровку
Ещё мы выпускали воробья

Стрижа, ежа, мышонка, трясогузку
И земляных червей — все тридцать восемь штук
Мы супом их кормили
Они у нас в котельной жили

Но вот уже к ним подошла земля
Уже земля нам ко двору и к огороду
И бабочку «павлиний глаз»
Мы выпускали тоже и жука

Всех сразу наших трёх жуков домашних
Есть майский жук, июньский, есть у нас
Июльский, ну а больше нет жуков
Которых имя — месяц: не родили август

Сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, зима
Себе жука
Бескрылы, безжуковны
Свой снег нашли под северной сосной

А к нам земля пришла со всей весной
И световые выпустила волны.


***

А ещё про смертную Зою
Расскажу вам стихотворенье.
Зоя жила в Средневековье,
Ходила, роняла зренье

Прямо в траву, в землю,
В красные губы лета.
В Зоином Средневековье
Было много чистого света.

Свет шёл прямо от корня,
Собирался с изнаночной стороны
Подорожника и цикория,
Полыни и белены.

У белены волоски липкие,
Белена белая, чёрная,
И слепота от неё куриная,
И ворота за ней чертовы.

Но Зою она как будто
Не трогала, и белену
Ела Зоя всю ночь и всё утро,
Всю зиму и всю весну.

А света было так много,
Что хватало на воду, на воздух и на огонь небесный,
На землю и на дорогу
От поленницы до крайнего леса.


***

Я подошла к берёзе, обняла:
Зима в неё пустила корни —
И стало слышно, как внутри меня
Трещит по швам огромный снежный холод.

(Лежало поле на окраине села,
Из-под зимы столбы и провода торчали.)

Откуда я его в себе взяла? —
Как будто он уже вначале —

Как будто раньше был — со всей своей землёй,
С высоковольтной вышкой, с чёрными столбами.
Как будто сам он был когда-то мной —
Мы поменялись наконец местами.

Но всё не так: я никого не обняла,
К берёзе я не подходила —
Она сама ко мне внезапно подошла
И корни мёртвые в меня пустила.


***

Когда человек умирает
К нему возвращается всё
Он больше уже от себя не скрывает
Своё лицо

А тот у кого человек умирает
Внезапно теряет всё
И навсегда теперь забывает
Своё лицо


***

Снег всё шёл, а небо не кончалось —
Просто длилось, но без вдоха и без выдоха.
От земли ничем не отличалось,
Не имело запасного выхода —

Не могло себя эвакуировать
Из большого зала похоронного:
Только смерть могло свою клонировать —
В виде снега — страшного, огромного.


***

В окно смотрела долго я
Под музыку Альфреда Шнитке:
«Полёт», и тыкались в стекло снежинки,
И было тихо — тишина везде текла,
И музыка её не отменяла.

Белела смерть, а жизни дерево чернело,
Себя не помнило и языка не понимало своего.
Я взглядом снег остановить хотела —
Но у меня не получалось ничего.

Но я узнала: небо — это время,
Из глубины идущее, с обратной стороны,
Со дна, где чёрно-белый свет встаёт над всеми, —
И мы ему насквозь, как стёклышки, видны.


***

В этом году зима
 Жила у нас долго.
 Съела рябину, камыш, осоку,
 Бочку, теплицу, крыльцо и лестницу,
 Два сарая и три поленницы.

А нам и не жаль, мы зиме отдавали всё без разбора —
 Сами кормились хворью из угольного горшочка тьмы.
 И когда не осталось ни дерева, ни забора,
 Стало совсем светло от зимы.

Утром выйдешь — светло.
 Ночью выйдешь — светло.
 Жизнь до неба теперь белела,
 Ничем не болела.