ПЕРНАТЫШ

Я оставляю здесь радость – тихую, ломкую, робкую.

Вырастают на нас еле живые деревца-привязанности – а потом их ветки обнимают целиком небеса.

Громкое, нелепое, восторженное, ранимое я.
Крошечная светящаяся точка.
Пернатыш.
Я – дела рук моих.
Я – это то, что я дарю своим радостям.

У меня есть придуманный мир. Я могу рассказать про всякий его закоулок, и это будет наилучший рассказ обо мне. Вот слушай:

Был год, когда День летучих кораблей пришёлся на настоящую зиму. Морозы ударили внезапно – с той внезапностью, на какую только морозы способны. Снег выпал. Причалы смёрзлись, и залив покрылся чешуйчатым льдом. Всё съёжилось, испуганное и серое.
И люди вытаскивали огромные барабаны на крыши, пыхтя, скользя, с трудом разгребая ногами сугробы. Было сложно. Флюгера – и те замерли. Лёд сковал поворотные механизмы, которыми они могли танцевать. Пришлось отогревать их. Люди всё утро ходили по крышам и зажигали ладонями искры, чтобы ими, горячими, греть своих металлических танцоров.

Мне важно быть с теми, кто видит, что я такое. Кто видит и готов оставаться рядом именно с такой мной. Я за таких людей держусь, как утопающий за пучок крапивы.

Что я такое?
Я – существо. Существо называется «льюм». Оно пернатое, неприкаянное и любопытное. Я рассказываю истории. Я нахожу в реальности маленькие сокровища и придаю им такую форму, чтобы они обессмертились. Звуки цикад и ветра. Живопись криво покрашенных стен. Закаты в десять вечера с четвёртого этажа академии.

Я учусь играть на варгане!

Когда я к кому-то привязываюсь, я чувствую себя бродячей собакой, которую прикормили и которая увязалась следом.

Мир к нам совсем нетребователен. Гляди – прошла случайно пешком через всю Петроградку, до Елагина острова, поиграла там на варгане. Благодарила мир радостью. И этого было довольно. Он не требовал, чтобы я доказывала право своё на жизнь. Право на присутствие.

Мне больно.

У меня есть сердце.

Видела дорожный знак, указующий в небо. Стало быть, полетели!
Я помню, как улыбаются мои друзья, помню, как могут оживать и расцветать их лица. Как в них появляется теплота. Самое прекрасное – это когда человек уходит от своего лица-для-всех и смотрит на тебя своим настоящим лицом.

Я хочу предстать перед тобой со всеми своими странностями, со всеми своими страхами. И сказать – вот я, посмотри на меня, пожалуйста.
Посмотри, я тебе доверяю –
посмотри на меня, пожалуйста,
посмотри и скажи –
ты можешь впустить меня в свою жизнь?
Тебе оно надо?
…а вдруг – надо?

Мне дали рисовать бродячих артистов! Маски-цвета-свет-мракобесие! Я тоже хочу быть бродячим артистом. Я – они, мои любимые, нарисованные. Я – каждый из них. Их зовут Уйли-Ла, Лев, Льюм и Еххе.
Я тоже хочу быть бродячим артистом. Я не верю, что у меня когда-нибудь будет дом.

– Твой дом похож на гриб.
– Что?..
– Гриб. Знаешь, такой престарелый, но добродушный – у него проблемы с памятью, но он любит травить байки…
– Я смотрю, погрИбальное у тебя настроение.

Сказанное о роутере: «Он всеми [тремя] глазами смотрит?»

Маленький ноутбук, живой, с характером, старше меня, наверное. Он похож на любопытного домашнего божка с огромным подслеповатым глазом. У тебя в коммуналке такой длинный тёмный коридор, что я подарила бы тебе налобный фонарик. Но мне кажется, что он у тебя и так есть. Помню – ты сидишь на окне, и у тебя рубашка сливается с синевой заоконной. Только синева не клетчатая. «Да я не сомневаюсь, что ты много что можешь…»
Я могу долго так перечислять делали. Я всё помню. Интересно, ты удивишься, если узнаешь, насколько хорошо я всё помню?

Сегодня Нева серой гладью – еле ворочается. По ней ходят крошечные робкие водоворотики. И зеленоватые льдины плывут, как ошмётки мокроты.
У меня в голове тишина. Я проспала долго, захлёбывалась во снах, и у меня еле были силы подняться. Еле есть силы идти теперь. И полное онемение чувствования – наверно, как болевой шок. Из меня вышибло дух, и мне так же серо и плоско, как Неве.
Болит голова.
У меня нет сил.
Я не знаю, зачем.
Зачем?
Снег нежно гладит плоскость Невы и исчезает в ней. Канифоль на офортный доске. Искорки. Звёзды-смертники. Нева выхаркивает зелёный болезненный лёд.
У меня во вторник сама по себе закровоточила ладонь. Развоплощаюсь… Смотрю на фото своего лица и не понимаю, что это моё лицо.
Там, над Невой, ещё живо небо, рождающее кровавые рассветы. Кровоточит ладонь. Больно. Я ничего не чувствую, просто больно. Дайте снова сил, немного, пожалуйста. Дайте, чтоб руки снова закровоточили солнцем. Я не боюсь боли. Честно.

Всё, что ты мне покажешь, я запомню и сохраню у сердца – сокровище.

Я ничтожество.

Чайный пакетик можно заварить столько раз, сколько у тебя есть кипятка. Столько раз я могу напитаться одним крошечным воспоминанием.
Это и называется –
ОТЧАЯНИЕ

Все мои привязанности-деревья остаются расти во мне. Вот одно. Самое молодое. Я вижу его, прозрачное, музыкальное, и как по нему бродит прохладный свет и свежий прыгучий ветер, как щедро оно обнимает небо надо мной и над всей Невой. Какое огромное, господи… Бессмертно. Оно может перестать маячить у меня перед глазами, но оно живо, оно никуда не денется, оно уже спасено, потому что по природе своей не способно к смерти.
И мне светло.
… я – это все мои невидимые деревья.

Только бескорыстное спасётся от смерти.
Бескорыстное, безобразное, бесполезное.

ВАРГАН

Двадцатое апреля, и по мокрому асфальту – по мокрому от дождя асфальту – разбросаны разбрякшие листья с детскими рисунками и какими-то документами.

Я не знаю, откуда сейчас огромный, бешеный, искристо-искрометный – ярче, чем все бенгальские огни мира – восторг – от того, что я вот сейчас живу, дышу, существую, глазею в небо. Впервые за этот пресловутый две тысячи двадцать пятый я хочу орать в небо не потому, что страшно, а потому, что радостно. Гляди! Как пахнет мокрый асфальт и отсыревшее от дождя дерево, и какая невероятная, сияющая изнутри золотисто-солнечная первая зелень!.. Она контрастирует с глубоко сырым чёрным цветом коры. Это самый невероятный узор – я никогда не смогу его повторить. Слишком красивый – самый обычный куст, он растёт у подъезда. И у подъезда, в лесочке, живёт скворец, и двадцать дворовых кошек.
Это всё ещё не дом. Но в этом пространстве я уже могу существовать без удушья. Я могу увидеть собственное лицо. И не передёрнуться. Откуда?
Откуда?
Мне кажется, потому, что ты меня видишь. И тебе это зачем-то нужно – видеть меня.

Морось.
Первый дождь –
это не дождь, а морось,
робкая,
полуоблачная пока.
Мир благословляет её на смелость
псевдоподобием дружеского кивка.
Дождь из-под тебя вышибает землю:
а вместо –
небо
в лужах
и в бликах волн.
Дождь и из-под города землю выбьет.
Останется только оторопь,
свет
и звон.
Небо гладит меня по голове
моросью.
Баюкает, соболезнует, даёт сил:
«Глупая моя радость,
свети,
мучайся.
Воздастся тебе, радость моя, гляди!
Воздастся тебе, радость моя,
как почкам,
проснувшимся раньше, чем выпал в апреле снег…»
Мы с тобой –
все мы –
глупые дети мира.
Боимся остаться миру и никому
ненужными.
А морось становится солнечным водопадом.
Звонче,
сильнее,
ярче всех гроз и звёзд.
Глупое и прекрасное
моё.
Знаете?
Я говорю сейчас совсем не про дождь.

Вспоминаю, как, крошечная, я согнулась на заднем сиденье тридцать первого троллейбуса. А несколько дней спустя столь же крошечная я стояла напротив двери в том же самом тридцать первом троллейбусе. С тем же кондуктором. И смотрела на собственное лицо, затемнённое заоконным-затроллейбусным вечером, и по лицу плыли огоньки домов. Не верила, что это моё лицо.
Я кто?
Я – моё имя, которое произносят мои друзья?
Я – это тот, кому говорят: «Спасибо, что проводила»?
Вместе с варганом в кармане я в тридцать первом троллейбусе увозила с собой сокровище. «Спасибо, что проводила».

Как мягка и тепла сейчас
синева надо мною
неба…

Чэр-Ку-Цэн-Кэн-Пэн-Пэн-Пэн-Пэн

Сколь мягка сейчас синева небо надо мной,
сколь тепло оно,
столь же сладко пахнут распустившиеся листья,
и синева – она такая же сладковатая, как запах листьев.

В клетке офисных окон обитают цветы. Они не распустились, не родились, не проснулись – они всегда тут такие стояли. Уставшие. Скучные. У них всё стабильно, безопасно и просто. Они в своих горшках смотрят на то, как распускаются почки, гибнут под снегопадом и распускаются снова. А им, офисным, хоть бы хны. Грустная у них жизнь.
Как же хорошо быть почкой, распустившейся раньше срока и попавшей под снегопад.
«Во избежание травм держитесь за поручни».
Во избежание травм держитесь за поручни. Будьте офисными цветами за оконной клеткой. А мы пойдём гулять под снегопадом – за два дня до начала мая.

Перевирать – переворачивать,
выкорчёвывать – выворачивать,
переиначивать,
перелопачивать,
перепрыгивать,
перекувыркиваться – выворачиваться,
как ёжик или как молоко сворачиваться.
Пролетать, перелетать, перескакивать,
передумывать,
переиначивать,
переворачивать,
душить.
Дышать.
Пережить,
переживать => пережить,
не переживать = пережить,
переживать ≠ не пережить,
душу свою наизнанчивать – выворачивать?!

Шумит машина – шумит штука, чистящая асфальт – шумит машина – шумит шутка – шуршунчик шуршит.
Маленькая надпись «Адвокат»
и стрелочка
непонятно куда.
Перевирать-переворачивать-выкорчёвывать-укорачивать.
Знал бы кто, зачем я это сейчас говорю.
Знал бы кто, зачем я.
сейчас
говорю.

Как-то раз в День летучих кораблей пришелся на холодное время года.
И люди закапывали барабаны в сугробы на крышах.
И люди закапывали барабаны в сугробы на крышах.
Закапывали барабаны в сугробы.
Закапывали барабаны в сугробы.
Закапывали БАРАБАНЫ в СУГРОБЫ,
А потом наступила оттепель.
И всё в этом мире приобрело летучесть,
и все в этом мире приобрело ЛЕТУЧЕСТЬ.

Конец света каждый год на апрель переносится.
Конец светакаждый год на апрель перено-
сится.
Конец света каждый год переносится-переносится-переносится.
Люди со сломанной переносицей имеют потом кривой нос.
Переворачивать,
выкорчёвывать?!
УМАЛЧИВАТЬ

Не умею я выкорчёвывать
Умею зато играть на варгане
Во избежание травм держитесь за поручни
Заканчивайте переход
Заканчивайте переход
Переход
Переворот
Даль-Звон-Град
Переход
Переворот-Горизонт
Скакалка
Перевернулся
Перескочил
ХОДАСЕВИЧ
Выкорчёвывать…
Не хочу выкорчёвывать
Даль-Звон-Град
Раз
раз-два
раз-два-три,
середина апреля!
…с Новым годом
СНОВЫМ годом

СНОВА

У меня на толстовке запах воска и жжёного дерева.

Со мной случилось что-то очень хрупкое и огромное. Хочется выйти на улицу и громко покричать. Или тихо заплакать.
Не сделала ни того, ни другого. Зато рада, что дважды обожглась строительным феном – теперь эти две красные кляксы на моей левой руке будут какое-то время болеть за тех, за кого мне больно.

Кэтушка обняла меня. У неё очень крепкие объятия. Я попыталась запомнить, как пахнет её одежда – зелёным цветом и немного табаком.

Я – ИСТОЧНИК СВЕТА.
Крошечный, жалкий, никчёмный пернатыш вспомнил, что он на самом деле – источник света. Во мне наконец-то снова выросла сила, чтобы светить.
Вот смотри, я – маяк – тебе нужен?
Вот смотри, я – маяк.
Тебе нужен источник света?
А вдруг – нужен?

Знаешь, спасибо будущему за то, что я никогда-никогда его не узнаю.

1, 2, 3, 4
15, 19, 20, 21
Раз. Два. Три. Четыре.
Я хвастаюсь ожогамина левой руке от строительного фена.
Я хвастаюсь порезами на дерматитных руках.
Я хвастаюсь тем, что могу пережить боль.
Такое не забывается.
Я хвастаюсь ОЖОГАМИ на левой руке от строительного фена, я хвастаюсь ПОРЕЗАМИ на дерматитных руках, оставшимися от тиража, оставшимися от часов живописи без перчаток.

Раз. Два. Три. Четыре.
Я хвастаюсь. Ожогами.
Раз, два, три, четыре.
Пятнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один.
РАЗ, ДВА, ТРИ, ЧЕТЫРЕ.
ПЯТНАДЦАТЬ, ДЕВЯТНАДЦАТЬ, ДВАДЦАТЬ, ДВАДЦАТЬ ОДИН.
Память может быть искажённой, но это лишь феномен оптики. Зеркало, лужа, лёд, чашка.
События неизменны, только память искажена – события неизменны, события формируют нас – события оставляют на нас ожоги.
1, 2, 3, 4,
15, 19, 20, 21…
Мы можем забыть то, что с нами случилось, но мы не можем перестать быть теми, с кем это случилось.
Раз, два, три, четыре.
Я хвастаюсь ожогами.
Хвастаюсь, что не боюсь боли, когда из ожогов-порезов выходит свет.
Смотри, как красиво…
Раз. Два. Три. Четыре.
Такое не забывается, феномен искажения памяти, послушай, послушай, как может исказиться наша память, если она – это мы? Если все наши ожоги и кривые пальцы – это мы? Что мой палец кривой, этого не поменяешь. Я могу забыть, откуда он у меня кривой, но это не изменит того, что он больше никогда ровным не будет.
Сколько света мы миру отдали, сколько мы в него отдали крови своей – мы можем забыть, но отданное от забвения не исчезнет.
Сколько ожогов и порезов мы несем на себе, мы можем забыть, но они от этого не перестанут быть частью нас.
Раз, два, три, четыре, пятнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один.
Ожогами, порезами, линогравюрами, книгами, придуманными мирами хвастаюсь.

Однажды День Летучих кораблей пришелся на светлые времена. Солнце тогда забывало садиться. Как я, бывает, забываю поесть или волосы расчесать, потому что слишком красиво вокруг. И меня не хватает на что-то иное, кроме как созерцать. И шить летокрылы.
Однажды День Летучих кораблей пришёлся на светлые времена. И все, умея или не умея шить, мастерить, строгать, взялись за иголки и тесаки. И кололи и отбивали пальцы, но пытались – кто как может – соорудить себе летучее транспортное средство.

Я промокшая и счастливая. Завтра буду печатать третью доску. Линогравюра. Бродячие артисты, любимые мои. Уйли-Ла, Льюм, Лев и Еххе. Не знаю, что со мной будет, когда увижу итог – может, моя душа под валом станка расплющится. У меня больной азарт – успею, успею, успею, не могу не успеть, в понедельник тираж!
Меня сгибает пополам боль в животе. Я знаю, что она не пройдёт, если я попробую её вылечить. Психосоматика. Не знаю, что со мной будет завтра. У меня все руки в трещинах. И ожог от строительного фена. И теперь всю диафрагму и ниже что-то жрёт и режет. Но я счастливая. Мокрая от дождя и счастливая.

Я – это мои бродячие артисты. Я – это вся моя кровь, ушедшая с рук на бумагу. Я – это свет, сочащийся сквозь мои потрескавшиеся ладони.

Сложно, огромно и очень красиво.Все эти переплетения, которые с нами случаются – насколько же гениально…
Я могла бы нарисовать себе сценарий жизни. У него периодически появлялись бы переиздания, новые редакции. Но я стою вот сейчас здесь, на выходе к воде возле Литейного, в полуметре от меня Нева, и я смотрю в небо… И на всё, что со мной происходит. Всё, что я способна увидеть, все связи, которые сейчас начинаются во мне, в моей душе, и идут к другим людям, к местам, к событиям. И я понимаю: это неимоверно красиво. Я бы никогда не смогла придумать такого. И красота его режет насквозь – оно ОГРОМНО, БОЛЬНО и СВЕТЛО. Это лучшее произведение искусства из всех, которые я видела.
И это же, знаешь – это похоже живопись. Живопись содержит в себе грязные и чистые цвета, и ты не можешь смотреть на каждый оттенок в отдельности, потому что живопись – это симфония. Так и я не могу смотреть только в то время, когда мне было хорошо. Или только в то, когда мне было плохо. Это симфония.
Два с половиной месяца назад я шла по этой же дороге, и мне было настолько больно, что я кричала через перила в Неву. И я не могла заставить себя войти в метро, потому что боялась комнаты, в которую мне надо вернуться и в которой надо переночевать. Псевдодом. И сейчас я снова тут, и я не знаю, насколько надолго мне хорошо жить. Возможно, через неделю меня снова придушит. Не знаю. Я не знаю, что случится в следующую секунду, но я очень хорошо чувствую, насколько ценна и красива каждая, будь то грязный или чистый цвет. И это гениально.

Хочу запомнить, как лежу, свернувшись в клубок, под шарфоподобным пледом и смотрю в посветлевшее небо. Чувствую себя зверьком или ребёнком. Пернатыш. Мне уютно чувствовать, что мне допустимо быть здесь. Ты видишь, что я из пледа вылупилась, открыла глаза и на небо смотрю. Говорю: «Красиво». Улыбаешься.
Засыпаешь обратно, пока я быстро-быстро собираюсь на автобус, а потом влезаю на диван тормошить тебя. Хочу обнять. По-дружески, с детской всеядностью объятья. Но мне будет слишком долго объяснять сонному тебе, что я друзей тоже хочу обнимать долго, нырнув в обнимание с головой. Проще удержаться. А то как-то неловко и двояко может выйти. Поэтому я только трогаю тебя за плечо. Зову по имени. Сонный-сонный. Я желаю тебе хорошо добраться до леса. Ты приобнимаешь меня, как всегда при приветствии и прощании. Чуть-чуть. Благодаришь. Улыбаешься. Когда-нибудь я объясню, что я и друзей хочу обнимать долго, нырнув в обнимание с головой – и по-настоящему обниму тебя. Надеюсь, успею.

«Я тобой восхищаюсь».

Видела трупы бумажных самолётиков и пернатый голубиный скелет.

Сфотографировала лужи и пишу: «Кто небо уронил?» Одногруппница комментит: «Ну я». Отвечаю: «Я в карман подобрала, на живописи отдам» – а в кармане лежит завядший цветок. Выходит, завядший цветок – это упавшее небо?

Слова созрели в горле и не дают дышать.

Ты говоришь: «Спасибо за доверие». Да знаешь!? Если оно тебе в радость, я тебе доверю все свои страхи и странности, не поскуплюсь ни на что, ни на толику себя не приукрашу. Гляди, вот, бесхитростно, беззащитно и бескорыстно. Вот тебе душа моя, гляди!

А сегодня я узнала, что ты хочешь, как доучишься, уехать отсюда. В другую страну. Насовсем.
Что ж…
Встретимся в Индии через десять лет.
Знаешь?
Я не верю, что у меня когда-нибудь будет дом.

Как чайке крылья небо подсвечивает… Пернатыш. Летатлин. «Улетай». Половецкие пляски.
Улетай.
Встретимся в Индии через десять лет.

Я – это свет, который я отдаю.
Я – звук варгана.
Я – линогравюра в три доски про бродячих артистов.
Я – зоркость.
Я – умение терпеть боль.
Я – ИСТОЧНИК СВЕТА.
Знаешь, ты же можешь уехать куда угодно – я всегда буду светить тебе. Такая уж у меня природа. Ничего не поделаешь. Но ты не переживай, мой свет никак не потревожит тебя. Обещаю.
Пернатыш.
Улетай.