Cash~a~lot #3, 12

Никогда не думал, что напишу это, но: последний альбом Абиссонавтики мне понравился. 

До сих пор игравший депрессивный монстр~грайм, с новой пластиной скандально известный квартет из Бискайского залива взял новый курс. По крайней мере на трех предыдущих релизах Абиссонавты были верны заветам своих учителей ЦС — я имею в виду, конечно, не современных любимчиков ультра~КВ~эфира Центральную Станцию, а застрельщиков атлантической "темной волны", группу Цунами Спермацета, — но теперь предпочли отойти от тяжелого и густого звурчания. Никаких больше дребезжащих сэмплов и вызывающего смутную тревогу гула, зато — развитый тентаку~лор, работа с оригинальной мифологией и мощный концептуальный посыл.

"Китовые песни восточных славян" — это попытка вернуться к истокам не только монстр~грайма, но и всей баленомузыки. От рецензента такой проект также требует свежего взгляда, своеобразной перезагрузки эстетического чувства. Забудем на секунду, что у нас за плечами столько лет глубоководного культурного развития, а на полках — стопки прошлых номеров "Каш~а~лота". Зададимся вопросом: что такое вообще китовая песнь? Вы вряд ли мне поверите, но когда-то в ней слышали только низкое гудение и набор бессмысленных модуляций. Нет, ученые суши знали, что в этих напевах отражаются глубинные традиции, что песни наследуются и трансформируются. Однако сами они казались однотипными, лишенными ритма и гармонии, не передающими никаких особых чувств и мыслей. Китовая песнь — она и есть китовая песнь, так ведь? Ничем не лучше простокваши жабьих серенад или звуковой пантомимы морских огурцов. (Кстати, именно это отражается в пародийном первом треке КПВС: композиция, которая соблюдает минимальные критерии баленомузыки, но делает это совершенно механически и рефлекторно, так что полностью обезоруживает саму себя, и к концу прослушивания мы действительно "перестаем что-либо понимать".)

Встанем теперь на позицию первого китомеломана, первого пробужденного океанического критика — неважно, какую группу и в каком стиле он услышал: ванильные подвывания А-HA(B), марианские хоралы "Сестер забвения" или что-нибудь из ранней дискографии "Китобраза" — ироничный селедочный металл. Просто вообразите, какой это был шок: узнать язык там, где до сих пор слышалось лишь бормотание и лепет. Угадать биение живой творческой мышцы в хаотических сменах регистров. Открыть рисунок, фреску, комикс в узоре пауз и тональных переходов.

Китовая песнь, еще мгновение назад казавшаяся назойливо пустой, вдруг предстала почти невыносимо полной. Оказалось, что она спрессовала в себе, как в комке звуковой глины, огромный пласт баленокультуры, ее прошлое и даже будущее. Тогда, на первом этапе осознания нового языка, еще не пришло время тонких различий — только понимание, что песни китов так же подробны, богаты, сложны, как тела китов, так же разнообразны, как маршруты миграции и брачные ритуалы китов, так же потенциальны, как будущее китов. Именно тогда баленомотив прозвали трехминутной эволюцией. Даже самые твердолобые критики поняли, что из китовой песни, особым образом услышанной, можно извлечь всю эволюцию нашего вида.

Этот первичный шок Абиссонавтика попыталась передать во втором и третьем треках КПВС — композициях, как бы впервые открывающих существование музыки, пробуждающихся вместе с собственными первыми звуками к факту своей возможности. Особенно удивил меня второй трек, словно бы мучительно продирающий слуховые глаза. Мне он напомнил какую-то детскую азбуку, которая только к десятой букве убеждается в невымышленности алфавита и только к двадцатой — в его пригодности в качестве основы для передачи звуков речи. Окончание третьей композиции, а с ней всей первой Главы, вселяет ощущения первооткрывателей, замерших на берегу нового, доселе неизведанного океана.

То, что Абиссонавты делают дальше, хорошо описывается метафорой бутстрэпинга, то есть спонтанного самозашнуровывания — или вытаскивания самого себя за волосы из болота. Дело в том, что — для нас это, конечно, само собой разумеется, но когда-то было совершенно неочевидно, — новейшая эволюция китов и новейшая эволюция китовых песен совпадают до ноты. По-видимому, мы стали первым видом, который "выпел себя", вылепил себя из утробных звуков, вымечтал свое будущее в глубоководных каденциях, а только потом приступил к воплощению мечты. Каждое новое достижение баленомузыки было в то же время морфологическим автоэволюционным шагом, и даже не шагом, а прыжком — прыжком китовой веры. Вот когда аналогия между генетическим (ACTG) и музыкальным (CDEFGAB) кодами перестала быть просто аналогией. Вспомним пример из учебников: как только в сверхзвуковой обиход вошла ступенчатая гармония поющих китов Большого барьерного рифа (так называемые коралловые колоратуры — по манере полипов и анемонов менять цвета в такт напеву, создавая светомузыкальные полотна), в анатомии нашего вида наметился сдвиг — гортань и свод черепа стали более ребристыми, а это, как известно, дало толчок языковому и мозговому развитию. Сейчас уже невозможно сказать, что было раньше: песенная или телесная трансформация. Новый мотив, новый музыкальный рефлекс вылепил новые скелетные ходы, как река прокладывает себе русло. А возможно, это было просто внезапное веяние музыкально~биологической моды — и складки слизистой "подсобрались" без всякой особой причины, ради карпиза, как танцевальная идея, пришедшая из ниоткуда. Одним словом, это был язык, изобретающий себя на ходу, в разгар реплики, вместе с собственным артикуляционным аппаратом.

Именно это ощущение многоуровневой эврики воодушевляет вторую — самую экспериментальную — главу "Китовых песен восточных славян". По структуре она напоминает классическую планктонную симфонию из четырех частей. Главный прием Абиссонавтов здесь — введение новых соматических инструментов в порядке их исторического генезиса. Причем всякий раз у слушателя создается ощущение, что новая партия самозарождается спонтанно внутри общего строя композиции, следуя лишь ее логике. Это как если бы стихотворение, не прекращая звучать, изобрело бы новую часть речи — и сразу нашло ей образцовое применение. Меня особенно заинтересовал момент шестого трека, где синкопированные перкуссии плавников сменяются извержением булькающих хрипов. Разумеется, сегодня любой узнает в этих быстрых пузырчатых арпеджио регистры китовой губно-зубной флейты, ставшей визитной карточкой Баренцева джаза. Но в треке КПВС эти звуки поначалу совершенно неузнаваемы. Или для них создан неожиданный контекст, или, наоборот, они вдруг лишаются привычного контекста и предстают как в первый раз, так что с каждым губно~зубным "щелчком" в ротовой полости как бы схватывается новая пазуха или новый губозуб — что полностью совпадает с появлением нового слова в баленомузыкальном лексиконе. (Кстати, новый звук требует и нового приспособления в ухе, в слухе, в культурном духе: мы синхронно учимся выпевать новую ноту — и различать ее.)

Наверное, кульминацией этого процесса можно считать седьмой трек, представляющий собой один~единственный аккорд, но такой сложный и нюансированный, что ему требуется семь с половиной минут для полного раскрытия. (Коллеги подсказали мне яркий образ: запах-эпопея из семи династий и тридцати семи поколений.) Примерно посередине этого действа слушатель вдруг понимает, что ему показывают рождение ОргАна — в нашем языке это слово знаменито единственностью своего значения и двойственностью ударения. До сих пор ведутся споры, что же из себя в конечном итоге представляет китовый ОргАн — в какой части музыкального организма он локализован и какую культурно-биологическую функцию выполняет. Конечно, это не мешает исследовать его ритмы и режимы, особенно в последнее время, когда такие коллективы, как "М'у'р'е'н'а", "Эпоха Рудиментов" и "Моби?Дик!" все активнее интегрируют в свой дип-саунд звучание электроОргАна. Однако у Абиссонавтики этот биоинструмент сохраняет удивительную свежесть, непосредственность и даже наивность. Он звучит сразу смело и неуверенно, грубо и тонко, а его модуляции неузнаваемо узнаваемы.

К сожалению, эту медовую рецензию я вынужден завершить тем, что мои эволюционные предшественники назвали бы "ложкой дегтя". Третья и последняя глава КПВС показалсь мне гораздо менее удачной и совсем не такой органичной. Здесь Абиссонавты попытались показать, на что похожа эпоха расцвета баленомузыки. Мы знаем, что после первых шагов музыкально одаренные представители нашего вида выбрали самые разные направления. Тренды китовых песен дрейфовали вместе с Гольфстримом, иногда собираясь в мусорные водовороты радиоэфира. Кое-какие историки биокультуры сравнивали это с протоэволюционным кембрийским взрывом, но только в сфере китовых песен. Итак, в шести композициях нам показывают сотворение-схватывание шести магистральных направлений баленомузыки и всех позднейших ответвлений, в диапазоне от экваториальной горловой оперы до ламбады блуждающих скал. Любопытно, что шестое направление — тот самый монстр~грайм, прославивший коллектив. (Однако теперь жанр как бы вывернут "жабрами наружу": это одновременно насмешка над стилем и ностальигя по нему. Насколько я понимаю, очень сложно в одной и той же музыкальной фразе передать мысль "это — монстр~грайм" и "это — псевдо~монстр~грайм", не нарушая основы звукологики.) Мне понравилось, как один фанат назвал десятый трек КПВС (четвертый в финальной части) "хроникой рождения и смерти кальмар~фанка", причем смерть была показана в начале композиции, а рождение — в конце. То, что получилось, я бы назвал уникальной мешаниной — чем-то вроде трупного дождя от гниющей туши китовых песен. 

В этом низвержении есть и проблеск новой надежды: бонус~трек КТВС, где намечается некий совершенно новый эволюционно~музыкальный поворот. Не думаю, что когда-либо слушал рецензируемый альбом с такой смесью эмоций, полу-не-веря своим ушам — настолько странно вибрируют и пульсируют акустические призраки в этой композиции. Ходят слухи, что здесь Абиссонавты протестировали свое недавнее изобретение: музыкальную железу переменного тембра, испускающую пока еще не изученный гравитационный секрет. Знаю, что это звучит как заглавие паранаучной пемзо-брошюры. Предположительно, эта новая железа способна превратить сам порог восприятия в пилообразную вейв~форму — колебательный контур (не)узнавания. Может быть, изучением этого гормонального эмбиента займется следующая генерация музыкальных эндокринологов. Ваш покорный слуга, вскормленный молоком китовых колыбельных, при попытке все это расшифровать вынужден констатировать свою полную капитуляцию.

И все же общее впечатление от альбома — в высшей степени положительное. Абиссонавты рассыпали по своей пластине обещания эволюционного обновления, возможно, ложные, местами пародийные, но очень притягательные. Что касается загадочной мифологии релиза — намека на возможность существования вымышленного подвида поющих китов под названием "восточные славяне" — остается только надеяться, что этот нарратив будет развит в будущих альбомах. Уже представляю себе, на что может быть похож сновидческий фэнтези-клип на подобную композицию: экран на днище потонувшего галеона загорается, мы видим, как инопланетные существа ("славяне") ползают по грандиозной отмели, приподнимаясь на острых плавниках, хватают ртом воздух, вертят покрытыми водорослями головами, врастают в изгибы своих биокультурных циклов, и каждое шуршание их мутирующих гортаней — прозрачная и непроницаемая китовая песнь.