Пётр Г.К.
Петр Г. К. (Разумов), поэт, драматург, эссеист.
Родился в 1979 году в Ленинграде.
Окончил филологический факультет РГПУ им. Герцена. Учился также в Санкт-Петербургском государственном университете, Восточно-Европейском институте психоанализа, Санкт-Петербургском институте Юнга.
Автор поэтических книг «Диафильмы» (СПб., «Издательство Сергея Ходова», 2005), «Ловушка» (СПб., «ИНАПРЕСС», 2008), «Коллеж де Франс мне снится по ночам» (СПб., «Алетейя», 2012), «Управление телом» (М., «АРГО-РИСК», 2013), «Люди восточного берега» (СПб., «MRP», 2017), «Нормы» (Владивосток, «niding.publ.UnLTd», 2017), «Канат» (Чебоксары, «Free poetry», 2019), «Почему не падает речь» (Екатеринбург, М., «Кабинетный учёный», 2022), «Чёрная пчела. Строки вернувшегося» (М., «Территория Ноль Тысяч», 2025),
книг эссе «Мысли, полные ярости» (СПб., «Алетейя», 2010; 2-е изд., испр. СПб., «Своё издательство», 2013) и «Кость» (СПб., «Своё издательство», 2014),
книги документальной прозы «Срок – сорок» (СПб., «Лимбус-Пресс», 2019).
Публиковался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Новое литературное обозрение», «Воздух», «НоМИ», «Афиша», «Зинзивер», «Акт», «Двоеточие» (Израиль), электронных журналах «TextOnly», «Лиterraтура», «Цирк «Олимп» + TV», «Стенограмма», «Флаги», «Журнал на коленке», «Хижа», «Кварта», «Лаканалия», «Топос», «Флейта Евтерпы» (Бостон), на сайте «Полутона», деловом журнале «Эксперт» и «Монокль», медиа «Colta» и «Горький».
Лауреат премии журнала «Новый Мир Искусства» в номинации поэзия «Пропилеи» (2006 г.). Трижды входил в лонг-лист премии «Дебют» (2011-2013 гг.).
Соредактор и ведущий видеоподкаста о современной поэзии «Колокол ума» (2021-2022 гг.)
Основатель поэтической премии «Брундуляк моего сердца» (с 2024 года).
Стихи переводились на английский, итальянский, беларуский и жестовый языки.
Член Союза писателей России.
Родился в 1979 году в Ленинграде.
Окончил филологический факультет РГПУ им. Герцена. Учился также в Санкт-Петербургском государственном университете, Восточно-Европейском институте психоанализа, Санкт-Петербургском институте Юнга.
Автор поэтических книг «Диафильмы» (СПб., «Издательство Сергея Ходова», 2005), «Ловушка» (СПб., «ИНАПРЕСС», 2008), «Коллеж де Франс мне снится по ночам» (СПб., «Алетейя», 2012), «Управление телом» (М., «АРГО-РИСК», 2013), «Люди восточного берега» (СПб., «MRP», 2017), «Нормы» (Владивосток, «niding.publ.UnLTd», 2017), «Канат» (Чебоксары, «Free poetry», 2019), «Почему не падает речь» (Екатеринбург, М., «Кабинетный учёный», 2022), «Чёрная пчела. Строки вернувшегося» (М., «Территория Ноль Тысяч», 2025),
книг эссе «Мысли, полные ярости» (СПб., «Алетейя», 2010; 2-е изд., испр. СПб., «Своё издательство», 2013) и «Кость» (СПб., «Своё издательство», 2014),
книги документальной прозы «Срок – сорок» (СПб., «Лимбус-Пресс», 2019).
Публиковался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Новое литературное обозрение», «Воздух», «НоМИ», «Афиша», «Зинзивер», «Акт», «Двоеточие» (Израиль), электронных журналах «TextOnly», «Лиterraтура», «Цирк «Олимп» + TV», «Стенограмма», «Флаги», «Журнал на коленке», «Хижа», «Кварта», «Лаканалия», «Топос», «Флейта Евтерпы» (Бостон), на сайте «Полутона», деловом журнале «Эксперт» и «Монокль», медиа «Colta» и «Горький».
Лауреат премии журнала «Новый Мир Искусства» в номинации поэзия «Пропилеи» (2006 г.). Трижды входил в лонг-лист премии «Дебют» (2011-2013 гг.).
Соредактор и ведущий видеоподкаста о современной поэзии «Колокол ума» (2021-2022 гг.)
Основатель поэтической премии «Брундуляк моего сердца» (с 2024 года).
Стихи переводились на английский, итальянский, беларуский и жестовый языки.
Член Союза писателей России.
"Герда и страх музыки"
(четыре сцены из пьесы)
(четыре сцены из пьесы)
6. Сцена в Хрустальном Дворце. Разговор Кая и Герды.
Кай сидел один на шахматном полу. Он был «задумчив», – сказали бы мы, но он сам бы так не сказал. Он не «молчал», не «думал» в обычном смысле этих слов. Хрустальный дворец не предполагал того, что люди зовут «досуг» или «беспокойство». Никакого «отчаянного положения» он не знал.
Это была особая «тишина», – тишина философов, о которой они предполагали, но тоже не знали её полностью, полноценно. Потому что и философы, – люди и смертные, заблуждающиеся и испытывающие, искатели «катастроф» в себе и везде, – в мире по эту сторону Холода, в который обращается Земля на самом северном её склоне.
Солнце здесь не жжёт и луна не тянет из постели.
«Здесь», – Кай бы сказал, может, если бы захотел, – только «есть», только чистое присутствие его души над алмазным блеском любви, которую (но не её) он складывал из треугольников, параллелограммов и своих снов. Не снов в нашем представлении, потому что он не видел картин, он жил в них как краска внутри себя и света, падающего на всё, что можно видеть и чем быть.
– Герда, пойми, я не хочу. Мне не надо всего этого, – отвечал он без уклончивых конструкций извиняющегося или скрывающего что-то.
Герда, ты как та свеча, или что-то (он обозначил этим словом неопределённость живущих), что внесло цвет и страсти, разбуженные весенней прохладой, мокротой, чем-то там (он сделал кивок), чего здесь… Ты унеси, – не место здесь для встреч, не значит это… понимаешь… нéт этого.
– Любимый, ты болен (она страдала и звала, не отдавая себе отчёта в своих чувствах и даже словах). Посмотри, здесь почти нечем дышать от холода.
Всё так больно жжётся. Мои ботинки пронизывает огонь, недобрый, злой огонь вечной мерзлоты, этого поля без света и жалости, снег, лёд… тут нет ничего… холмы разбрызгивает ночь, ветер… я вся окоченела, ты мёрзнешь, Кай… ты вот-вот остынешь, окаменеешь…
Очнись, – я буду целовать тебя, я буду дышать, я буду ладонями тебя растирать, – быстро, мягко… ты поймёшь…
Посмотри!
Посмотри! (она кричала, слабея в ужасе и отчаянии)
– Герда, Герда, ты бредишь. (он говорил спокойно и красиво, не давая тону речи приобретать чувствительную краску) Ты просто очень глубоко задумалась, понимаешь, – ты упускаешь что-то важное.
Ты забыла или не видишь, не знаю… я полюбил Другую. Ты… не надо, ты не вмешивайся и… надо тебе успокоиться, надо увидеть…
Я, знаешь, не болен, – нет. Мне отчасти смешно, – это (он обратился к чему-то далёкому, но и в ней, в Герде, – здесь стоящей, – далёкому от себя). Я сказал тебе там (он слегка качнулся).
Вот там, в маленькой комнате нашего детского дома в городе… знаешь, город ли это? (он немного заглянул куда-то, в какие-то внутренние карты).
Странный чулан, только почему-то наверху, под крышей.
Верх этого дома больше похож на отравленные земляными ядами подвалы и цоколи, когда прогорклый воздух натопленных подушек и еды, смешанный с затхлостью, мхом и ржавчиной, – это что-то из другого… сказка… (он посмотрел куда-то вдаль, – внутрь или назад, – с точки зрения невидимого, чего не было рядом).
Я, Герда, – я ушёл.
Я не то чтобы вышел в какую-то дверь или пошёл на север, пошёл за город, уплыл…
(он подбирал слова не из своих категорий).
Я почувствовал…
Я объят тем, что только есть, тем, что только одно мне нужно, – без чего нет ни жизни, ни смерти, – ничего.
Это во мне и везде, это – я.
– Кай, встань! (она приказывала, не имея власти, но, кажется, сходя с ума от любви, разрывающей её живое сердце)
– Герда! (Кай говорил ледяным тоном, чтобы сберечь Герде её чувства, но отойти, – для себя и того, что он создал, – исчезнуть в снеге и бесконечном Севере, в свете льдов и звёзд, сияющих здесь, где-то, где он был, – первозданным светом Эдема).
Не трогай! Не надо так, Герда.
Я счастлив. Я переведу тебе на язык сердец, скованных кровью и распадом, земных и неясных, как твоё.
Я, Герда, – сын. Я, – сын Вечного Света. Здесь живёт моя душа, и мой «мир», – то, что вы (он кивнул в сторону отсутствия) творите в своих головах… головах… (задумался, не найдя слова), – «душах», – говорите, но… не то…
Это, – я, – это моя любовь и моя Королева, в «сердце» которой я «жив»! (он нашёл определения)
Иначе.
Не так, как принято говорить и врать.
На том месте, где вы (он сказал более неопределённо, чем в первый раз) видите сны, вот эти, – мои.
Мои сны, где я счастлив.
Мы трогаем друг друга лучами (он говорил о Королеве), наши не имеющие тéней руки, – это только энергия (вот это ваше словцо), мы… мы спим друг в друге и везде, «нигде» для вас, но, –
… это, пойми, это Дворец…
Из Хрустальных грёз.
Моих и её.
Во мне навеки.
Мы спим вместе, смешиваясь в ночах и днях, не достигая ни дна, ни боли, ни истомы, ни вершин, ни падений.
Где Вечная Безусловная Любовь Мира, – там нет ревности, слёз и огней факелов. Огней земли, делающей её сероватой от небольшого излучения живых.
Здесь Огонь не имеет цвета и законов, правил, чего-то, что можно назвать..
Я пробую для тебя.
Раз ты ждёшь.
Он сжигает нас (он говорил о Королеве) поминутно, и мы восстаём.
Тоже поминутно.
Вы отсчитаете дни, ночи, рассветы.
Мы совокупны как одна Вещь.
Как…
Как море, ставшее просто водой без имени и пределов.
Как стон, речь, не имеющая звука и смысла.
Слышишь?
– Кай, умоляю! (она говорила бессильно, на пределе отчаяния и любовной боли)
Пожалуйста, –
Выйди!
Кай!
Я умру!
– Ты уже мертва, сестра.
Я, – жив.
Но для тебя, – нет, – мёртв.
– Кай, очнись!
– Я горю и владею Тьмой и Светом.
Вечным льдом за границами горизонтов, слов, всего, что не надо.
– Ты меня бросил, – убил!
Кай, Кай!
– Герда, прощай. Не злись и не плачь по мне.
Герда, я рад (интонация Кая становится нежной и ласковой к «сестре», кем бы она ни была и ни стала сейчас)…
Я рад, Герда, что у тебя всё хорошо. Скажи там (он тепло откинул голову), знаешь…
(Кай немного, растворяясь в задумчивости, растянул свои пожелания, вспоминая, – уже очень далеко, – земные заботы).
Ты там скажи… ты там (он запнулся) сможешь… жить… да, жить, – пожалуй (он сказал то ли неуверенно, то ли отпустив слово, чтобы оно уплыло далеко и сбылось не здесь).
Да.
– Кай! (Герда плакала и тряслась)
– Иди…
7. Далее стихотворение.
ПРОЩАНИЕ
Я сжался, как маленький комок льда
Теперь-то понятно, как делается кристалл
Он разрушается извне, проходя
Все фазы образования
саморазрушающегося меня
В шарик
И палочек его
Рисунок
Становится снежной стигматой
Одна
Она
Музыка
На приступке того, что осталось
Развивая отсутствие внутрь,
Не денешься,
Кроме как стать камнем
Капилляры растут, заполняя обратной тягой
То, что было теплом
Дыхания
Музыка, кажется,
Пела вокруг
Немного меня обволакивая
Сохраняя аэросферу
Пуст тот, кто греет химеру
Своего счастья в музыке
Кристалл льда
Заполняет большее пространство
Меня
Говорить: беги!
И делаться крошками
Делиться на снег
Погружаясь неосторожно
В вихревую конструкцию
Судьбы
Где не вынесет лошадь к станции
Останется то ли коряга
Кристалл
Заполняет все площади и углы
Если не тает
То, что мается
Если делается больнее
Лёд живей
Она спросила:
– В чём было дело?
Я ответил:
– Просто чистый огонь без цвета,
Сжигающий всё и возрождающий из ничего
Реторта примет любое
И сделает из свинца, каким бы ему ни быть
Ляпис Философорум, –
Христа
С золотыми глазами,
Способными не растворяться
От слёз,
Не делаться более слабыми
И разрывы
Их не терпят следов
Текут они ровно
Как мел по доске
Судьба
Делает из ребёнка олово
И он-то и плачет,
Вспоминая о главном
Он – реторта
Своего ума
Касается невозможное
Тьма пожирает свет изнутри во мрак,
Кристаллами щупая между собой и звёзд
Так!
И точка, похожая на иглу,
На то, что есть,
Но чему нет пространства
Сворачивается
И говорит:
No, I don’t have a gun
Я не умру
Я настоящий, пока свечусь, отражая
Внешнее по поверхности глаз
Что-то попало туда тогда,
Навечно
И кристалл растёт, образуя для что-то лаз
Млечным
Двигается скорбь как караван
Вы, – правы
Мне, – отверженность
То, что вы спите, –
Вам
Всё, что вы видите, – вам
Отлично!
Что видите, музыку и кино, –
Спите!
В золоте своего сознания,
Принадлежащего не моему льду
Он под головами вашими
Посередине ума
Как по руслу
Кристаллизованные следы революций
Ртуть мерцает
И точка, похожая на иглу,
На то, что есть,
Но чему нет пространства
Зашито оно
Ретортой так,
Чтобы было возможно
Так и не так
Что да, то да
Что нет, то вода
И эта планета плавает, как живая
В реторте твоей
У костра два попугая:
Катись, колечко, с весеннего крылечка!
В стужу, в мглу, катись, верни
Подснежник туда,
Где он вырос,
Где снегом
Его целовали волшебные дни
Средневековой тюрьмы народов
И вяжущей темноты
Меня, идиота,
Отказывающего Герде сказать,
Где с формулами моими
Тетрадь, в косую,
Заполненная на «пять»
No, I don’t have a gun
Кобейн в кофте, похожей на спелый овёс
Из телевизора комнаты Костромы
Зимней, навален снег на углы,
Кровли старых домов
Мы ходим с мамой, и в школу художественную
Кобейн среди белых огненных лилий
Спрашивает группу:
– А как это петь на акустической?
Музыка
Одна она
Вышла из сердца мая,
Вернувшись под снег
Стоят два попугая
На краю Земли и молчат
Они сторожат двух серых
Кристаллизованных тоже
Мышат
От имени всех живущих
Они просят это не петь
Но снег заполняет бег
Времени
Судьба несёт на крыло
И вот:
– Девице, девице,
Тепло?
Да, отлично, я замерзаю
И рай открылся,
Тепло,
И свет, главное
I don’t have…
Пополам воздух разомкнут
Краткий миг
И он спасёт и вынесет
Между светом и полночью
8. Эпизод гибели Блока, его видéние.
Александр Александрович умирал.
Он не страдал, – нет.
Он не молчал, не думал…
Он гас.
Как фитиль, промасленный и долго тлеющий у старого образа, он просто исчерпал то, что положено фитилю.
Масло, которое, возможно, ещё было в стеклянной баночке, подвешенной к звезде, не давало достаточно своего горючего нечто.
Оно было, где-то под или над, но, –
Фитиль кончился.
Даже его остаток, или некая тонкая ментальная пуповина, связывающая каждый плод, каждое существо с разверстым во все стороны Космосом, палящим огнями, –
Он был.
Но не было Александра, не было поэта и композитора, который «ловил», который дышал и думал днями и ночами, изобретая и проволакивая через своё сердце сюда, –
На землю людей, –
Их общие с чем-то там сны.
«Я хочу надеяться…» –
Будто шептало что-то рядом с его сердцем…
Но не само сердце, чей остаток каменел с каждым часом.
Газеты писали о его здоровье, собирались люди под его окнами на Пряжке, что-то волновалось в морозной дымке, верфи грели свои шипы, направленные прямо в серые невские облака, низкие и бесконечные долгими зимами на границе того, что делает ночь полярной.
Северная Пальмира колыхала своего младенца, своего витязя, будто пела ему страшную детскую сказку:
– Баю-бай, баю-бай,
На кривой дорожке
Промочишь ножки,
Возьми сапожки
Русалка не поймает,
Детёнок засыпает…
Нечто надмирное уже серебрилось мафорием над его лбом, тяжёлым от снов.
В них он ещё бодрствовал, распространяя по телу невидимые для крови и врачей токи.
Токи языков, на которых он вот-вот заговорит…
По ту сторону всех краёв, начал, возможностей, грёз, счастья, боли и отчаянья.
От которых он умирал.
Уносясь в мир живых.
Снов и молитв своего маленького пламени.
«Есть только нагретая капелька», – прошептал он.
Кто-то смочил в холодной воде тряпичный кусок чего-то, – полотенца или медицинской салфетки, – приложил к остывающему, но горячему лбу.
– Саша, Саша, – ты меня слышишь?
– Кто ты, праздничная Дева?
Ты будто светишься одним лишь белым, таким большим и ослепительным, что перехватывает дыхание.
Здесь так призрачно, но…
Мне кажется, вот эти странные светлые тени, белые на белом, – они похожи на папоротники.
И цветы.
И что-то далёкое, первобытное.
Ведь здесь и цветов не должно быть.
Вот здесь, где так зéлено от огня.
Эволюция… хм…
(Он сбился, потому что употребил уже непонятное для себя слово).
Вот этот край, – он девственен, без цветов и всего, что придёт, и заставит запах литься через край Творения.
Мы, – то есть вот мы, эти люди, с которыми я здесь говорил (он имел в виду жизнь), – они пробудились от запахов.
Теперь более понятно.
Они сошли с ума, видимо, почуяв эти ароматы, ставшие для них… для них…
Как пьеса для Сальери…
«Новый Гайдн…», –
«Мне не смешно…», –
Королева, ты помнишь, вот эти обрывки, откуда лезут?
Словно птичка бьёт:
«Тук-тук».
По стеклу комнаты.
Там весна, бесконечное цветение.
Люди одурели от запахов и захотели быть как цветы.
Создавать запахи и наполнять ими мысли и кровь.
– Саша, ты не переживай.
Ты сейчас там, где тебе яснее прошлое, вот то, откуда ты уходишь, но…
Скоро станет яснее будущее, которое им, и тебе, и вообще…
Вы его не можете видеть чётко, думаете, – нет его.
Или что его можно проектировать (ну, извини, Саша, – предположить).
А оно вечно есть и неподвластно распаду как броуновское (Саша-Саша, ну что поделаешь с этими словами?).
Просто, –
Забудь.
Потом, когда забудешь, –
Вынь себя из памяти, как из яйца.
Просто иди.
За мной тянется дорожка, в золотой лес из белого пламени.
Ты видел сияние Севера?
Только в цвете солнца, заливающего летний луг или речку, пробегая по ней слепящими пятнами?
– Королева, здесь чуднó, и…
Я теряю слова, которыми жил…
И что-то пытался вспоминать.
О тебе.
– А теперь и не надо.
Живи там, где ты есть.
Назад и вперёд, – всё равно.
Просто двигайся, молчи, дыши…
Сейчас, уже очень скоро, тебе не нужен будет наркоз существования.
Ты станешь тем, чем хотел.
Ты всегда так трогательно пел:
«Девочка снилась в церковном хоре…»
– Да, девочка…
А ведь мы с вами знакомы.
Да, я же знал и видел…
– Сашенька, милый…
Ну всё это так.
Давай, вот сюда сядь, сейчас придут.
Ты просто пока молчи или плачь, как тебе будет угодно.
Ты не сам здесь.
И я не сама.
Образы рассыпаются.
Мы, Саша… Мы скоро станем другими и… лучшими.
И там есть всё.
– Кроме тьмы, Королева.
– Кроме тьмы, Саша.
9. Стихотворение (это как бы то, что мог написать Блок в обстоятельствах, представленных выше).
ВХОД
Звезду такую в волосах
Заплёл Господь сегодня
Что ночь спустилась по холмам
И имя моё просит
– Зачем тебе любовь дарить? –
Спросил я что-то вдруг
Ведь я не то, не та, не тот
Я просто жест,
Испуг
И точка, где я в землю врос
Всего лишь толокно
Я мальчик, я бегу всерьёз
Лишь от того, где что-то
Было, было
Скрыл холм один меня,
Меня
Другой прикрыл себя, себя
Осталось вопрошанье
Одно лишь имя,
Без названья
Одно лишь слово,
Соловей
Какой-то серый
Без затей,
То зяблик,
Зимородок
А по холму, когда спустись
Когда пригнись, ложись, умри
Я видел, что встречала
Меня змея
Мне пальцы жала
Как маленькому мне
Она сказала мне тогда:
– Привет, я вот,
Твоя змея
Стою у входа не туда,
Куда сейчас тебе всегда
Не надо,
Но возможно
И серый соловей, и дрозд,
И зимородок мне сказал:
– Ведь это не тревожно
И жал мне руку, пальцы жал
И холм последний прошептал:
– Остановись,
Неможно!
Кай сидел один на шахматном полу. Он был «задумчив», – сказали бы мы, но он сам бы так не сказал. Он не «молчал», не «думал» в обычном смысле этих слов. Хрустальный дворец не предполагал того, что люди зовут «досуг» или «беспокойство». Никакого «отчаянного положения» он не знал.
Это была особая «тишина», – тишина философов, о которой они предполагали, но тоже не знали её полностью, полноценно. Потому что и философы, – люди и смертные, заблуждающиеся и испытывающие, искатели «катастроф» в себе и везде, – в мире по эту сторону Холода, в который обращается Земля на самом северном её склоне.
Солнце здесь не жжёт и луна не тянет из постели.
«Здесь», – Кай бы сказал, может, если бы захотел, – только «есть», только чистое присутствие его души над алмазным блеском любви, которую (но не её) он складывал из треугольников, параллелограммов и своих снов. Не снов в нашем представлении, потому что он не видел картин, он жил в них как краска внутри себя и света, падающего на всё, что можно видеть и чем быть.
– Герда, пойми, я не хочу. Мне не надо всего этого, – отвечал он без уклончивых конструкций извиняющегося или скрывающего что-то.
Герда, ты как та свеча, или что-то (он обозначил этим словом неопределённость живущих), что внесло цвет и страсти, разбуженные весенней прохладой, мокротой, чем-то там (он сделал кивок), чего здесь… Ты унеси, – не место здесь для встреч, не значит это… понимаешь… нéт этого.
– Любимый, ты болен (она страдала и звала, не отдавая себе отчёта в своих чувствах и даже словах). Посмотри, здесь почти нечем дышать от холода.
Всё так больно жжётся. Мои ботинки пронизывает огонь, недобрый, злой огонь вечной мерзлоты, этого поля без света и жалости, снег, лёд… тут нет ничего… холмы разбрызгивает ночь, ветер… я вся окоченела, ты мёрзнешь, Кай… ты вот-вот остынешь, окаменеешь…
Очнись, – я буду целовать тебя, я буду дышать, я буду ладонями тебя растирать, – быстро, мягко… ты поймёшь…
Посмотри!
Посмотри! (она кричала, слабея в ужасе и отчаянии)
– Герда, Герда, ты бредишь. (он говорил спокойно и красиво, не давая тону речи приобретать чувствительную краску) Ты просто очень глубоко задумалась, понимаешь, – ты упускаешь что-то важное.
Ты забыла или не видишь, не знаю… я полюбил Другую. Ты… не надо, ты не вмешивайся и… надо тебе успокоиться, надо увидеть…
Я, знаешь, не болен, – нет. Мне отчасти смешно, – это (он обратился к чему-то далёкому, но и в ней, в Герде, – здесь стоящей, – далёкому от себя). Я сказал тебе там (он слегка качнулся).
Вот там, в маленькой комнате нашего детского дома в городе… знаешь, город ли это? (он немного заглянул куда-то, в какие-то внутренние карты).
Странный чулан, только почему-то наверху, под крышей.
Верх этого дома больше похож на отравленные земляными ядами подвалы и цоколи, когда прогорклый воздух натопленных подушек и еды, смешанный с затхлостью, мхом и ржавчиной, – это что-то из другого… сказка… (он посмотрел куда-то вдаль, – внутрь или назад, – с точки зрения невидимого, чего не было рядом).
Я, Герда, – я ушёл.
Я не то чтобы вышел в какую-то дверь или пошёл на север, пошёл за город, уплыл…
(он подбирал слова не из своих категорий).
Я почувствовал…
Я объят тем, что только есть, тем, что только одно мне нужно, – без чего нет ни жизни, ни смерти, – ничего.
Это во мне и везде, это – я.
– Кай, встань! (она приказывала, не имея власти, но, кажется, сходя с ума от любви, разрывающей её живое сердце)
– Герда! (Кай говорил ледяным тоном, чтобы сберечь Герде её чувства, но отойти, – для себя и того, что он создал, – исчезнуть в снеге и бесконечном Севере, в свете льдов и звёзд, сияющих здесь, где-то, где он был, – первозданным светом Эдема).
Не трогай! Не надо так, Герда.
Я счастлив. Я переведу тебе на язык сердец, скованных кровью и распадом, земных и неясных, как твоё.
Я, Герда, – сын. Я, – сын Вечного Света. Здесь живёт моя душа, и мой «мир», – то, что вы (он кивнул в сторону отсутствия) творите в своих головах… головах… (задумался, не найдя слова), – «душах», – говорите, но… не то…
Это, – я, – это моя любовь и моя Королева, в «сердце» которой я «жив»! (он нашёл определения)
Иначе.
Не так, как принято говорить и врать.
На том месте, где вы (он сказал более неопределённо, чем в первый раз) видите сны, вот эти, – мои.
Мои сны, где я счастлив.
Мы трогаем друг друга лучами (он говорил о Королеве), наши не имеющие тéней руки, – это только энергия (вот это ваше словцо), мы… мы спим друг в друге и везде, «нигде» для вас, но, –
… это, пойми, это Дворец…
Из Хрустальных грёз.
Моих и её.
Во мне навеки.
Мы спим вместе, смешиваясь в ночах и днях, не достигая ни дна, ни боли, ни истомы, ни вершин, ни падений.
Где Вечная Безусловная Любовь Мира, – там нет ревности, слёз и огней факелов. Огней земли, делающей её сероватой от небольшого излучения живых.
Здесь Огонь не имеет цвета и законов, правил, чего-то, что можно назвать..
Я пробую для тебя.
Раз ты ждёшь.
Он сжигает нас (он говорил о Королеве) поминутно, и мы восстаём.
Тоже поминутно.
Вы отсчитаете дни, ночи, рассветы.
Мы совокупны как одна Вещь.
Как…
Как море, ставшее просто водой без имени и пределов.
Как стон, речь, не имеющая звука и смысла.
Слышишь?
– Кай, умоляю! (она говорила бессильно, на пределе отчаяния и любовной боли)
Пожалуйста, –
Выйди!
Кай!
Я умру!
– Ты уже мертва, сестра.
Я, – жив.
Но для тебя, – нет, – мёртв.
– Кай, очнись!
– Я горю и владею Тьмой и Светом.
Вечным льдом за границами горизонтов, слов, всего, что не надо.
– Ты меня бросил, – убил!
Кай, Кай!
– Герда, прощай. Не злись и не плачь по мне.
Герда, я рад (интонация Кая становится нежной и ласковой к «сестре», кем бы она ни была и ни стала сейчас)…
Я рад, Герда, что у тебя всё хорошо. Скажи там (он тепло откинул голову), знаешь…
(Кай немного, растворяясь в задумчивости, растянул свои пожелания, вспоминая, – уже очень далеко, – земные заботы).
Ты там скажи… ты там (он запнулся) сможешь… жить… да, жить, – пожалуй (он сказал то ли неуверенно, то ли отпустив слово, чтобы оно уплыло далеко и сбылось не здесь).
Да.
– Кай! (Герда плакала и тряслась)
– Иди…
7. Далее стихотворение.
ПРОЩАНИЕ
Я сжался, как маленький комок льда
Теперь-то понятно, как делается кристалл
Он разрушается извне, проходя
Все фазы образования
саморазрушающегося меня
В шарик
И палочек его
Рисунок
Становится снежной стигматой
Одна
Она
Музыка
На приступке того, что осталось
Развивая отсутствие внутрь,
Не денешься,
Кроме как стать камнем
Капилляры растут, заполняя обратной тягой
То, что было теплом
Дыхания
Музыка, кажется,
Пела вокруг
Немного меня обволакивая
Сохраняя аэросферу
Пуст тот, кто греет химеру
Своего счастья в музыке
Кристалл льда
Заполняет большее пространство
Меня
Говорить: беги!
И делаться крошками
Делиться на снег
Погружаясь неосторожно
В вихревую конструкцию
Судьбы
Где не вынесет лошадь к станции
Останется то ли коряга
Кристалл
Заполняет все площади и углы
Если не тает
То, что мается
Если делается больнее
Лёд живей
Она спросила:
– В чём было дело?
Я ответил:
– Просто чистый огонь без цвета,
Сжигающий всё и возрождающий из ничего
Реторта примет любое
И сделает из свинца, каким бы ему ни быть
Ляпис Философорум, –
Христа
С золотыми глазами,
Способными не растворяться
От слёз,
Не делаться более слабыми
И разрывы
Их не терпят следов
Текут они ровно
Как мел по доске
Судьба
Делает из ребёнка олово
И он-то и плачет,
Вспоминая о главном
Он – реторта
Своего ума
Касается невозможное
Тьма пожирает свет изнутри во мрак,
Кристаллами щупая между собой и звёзд
Так!
И точка, похожая на иглу,
На то, что есть,
Но чему нет пространства
Сворачивается
И говорит:
No, I don’t have a gun
Я не умру
Я настоящий, пока свечусь, отражая
Внешнее по поверхности глаз
Что-то попало туда тогда,
Навечно
И кристалл растёт, образуя для что-то лаз
Млечным
Двигается скорбь как караван
Вы, – правы
Мне, – отверженность
То, что вы спите, –
Вам
Всё, что вы видите, – вам
Отлично!
Что видите, музыку и кино, –
Спите!
В золоте своего сознания,
Принадлежащего не моему льду
Он под головами вашими
Посередине ума
Как по руслу
Кристаллизованные следы революций
Ртуть мерцает
И точка, похожая на иглу,
На то, что есть,
Но чему нет пространства
Зашито оно
Ретортой так,
Чтобы было возможно
Так и не так
Что да, то да
Что нет, то вода
И эта планета плавает, как живая
В реторте твоей
У костра два попугая:
Катись, колечко, с весеннего крылечка!
В стужу, в мглу, катись, верни
Подснежник туда,
Где он вырос,
Где снегом
Его целовали волшебные дни
Средневековой тюрьмы народов
И вяжущей темноты
Меня, идиота,
Отказывающего Герде сказать,
Где с формулами моими
Тетрадь, в косую,
Заполненная на «пять»
No, I don’t have a gun
Кобейн в кофте, похожей на спелый овёс
Из телевизора комнаты Костромы
Зимней, навален снег на углы,
Кровли старых домов
Мы ходим с мамой, и в школу художественную
Кобейн среди белых огненных лилий
Спрашивает группу:
– А как это петь на акустической?
Музыка
Одна она
Вышла из сердца мая,
Вернувшись под снег
Стоят два попугая
На краю Земли и молчат
Они сторожат двух серых
Кристаллизованных тоже
Мышат
От имени всех живущих
Они просят это не петь
Но снег заполняет бег
Времени
Судьба несёт на крыло
И вот:
– Девице, девице,
Тепло?
Да, отлично, я замерзаю
И рай открылся,
Тепло,
И свет, главное
I don’t have…
Пополам воздух разомкнут
Краткий миг
И он спасёт и вынесет
Между светом и полночью
8. Эпизод гибели Блока, его видéние.
Александр Александрович умирал.
Он не страдал, – нет.
Он не молчал, не думал…
Он гас.
Как фитиль, промасленный и долго тлеющий у старого образа, он просто исчерпал то, что положено фитилю.
Масло, которое, возможно, ещё было в стеклянной баночке, подвешенной к звезде, не давало достаточно своего горючего нечто.
Оно было, где-то под или над, но, –
Фитиль кончился.
Даже его остаток, или некая тонкая ментальная пуповина, связывающая каждый плод, каждое существо с разверстым во все стороны Космосом, палящим огнями, –
Он был.
Но не было Александра, не было поэта и композитора, который «ловил», который дышал и думал днями и ночами, изобретая и проволакивая через своё сердце сюда, –
На землю людей, –
Их общие с чем-то там сны.
«Я хочу надеяться…» –
Будто шептало что-то рядом с его сердцем…
Но не само сердце, чей остаток каменел с каждым часом.
Газеты писали о его здоровье, собирались люди под его окнами на Пряжке, что-то волновалось в морозной дымке, верфи грели свои шипы, направленные прямо в серые невские облака, низкие и бесконечные долгими зимами на границе того, что делает ночь полярной.
Северная Пальмира колыхала своего младенца, своего витязя, будто пела ему страшную детскую сказку:
– Баю-бай, баю-бай,
На кривой дорожке
Промочишь ножки,
Возьми сапожки
Русалка не поймает,
Детёнок засыпает…
Нечто надмирное уже серебрилось мафорием над его лбом, тяжёлым от снов.
В них он ещё бодрствовал, распространяя по телу невидимые для крови и врачей токи.
Токи языков, на которых он вот-вот заговорит…
По ту сторону всех краёв, начал, возможностей, грёз, счастья, боли и отчаянья.
От которых он умирал.
Уносясь в мир живых.
Снов и молитв своего маленького пламени.
«Есть только нагретая капелька», – прошептал он.
Кто-то смочил в холодной воде тряпичный кусок чего-то, – полотенца или медицинской салфетки, – приложил к остывающему, но горячему лбу.
– Саша, Саша, – ты меня слышишь?
– Кто ты, праздничная Дева?
Ты будто светишься одним лишь белым, таким большим и ослепительным, что перехватывает дыхание.
Здесь так призрачно, но…
Мне кажется, вот эти странные светлые тени, белые на белом, – они похожи на папоротники.
И цветы.
И что-то далёкое, первобытное.
Ведь здесь и цветов не должно быть.
Вот здесь, где так зéлено от огня.
Эволюция… хм…
(Он сбился, потому что употребил уже непонятное для себя слово).
Вот этот край, – он девственен, без цветов и всего, что придёт, и заставит запах литься через край Творения.
Мы, – то есть вот мы, эти люди, с которыми я здесь говорил (он имел в виду жизнь), – они пробудились от запахов.
Теперь более понятно.
Они сошли с ума, видимо, почуяв эти ароматы, ставшие для них… для них…
Как пьеса для Сальери…
«Новый Гайдн…», –
«Мне не смешно…», –
Королева, ты помнишь, вот эти обрывки, откуда лезут?
Словно птичка бьёт:
«Тук-тук».
По стеклу комнаты.
Там весна, бесконечное цветение.
Люди одурели от запахов и захотели быть как цветы.
Создавать запахи и наполнять ими мысли и кровь.
– Саша, ты не переживай.
Ты сейчас там, где тебе яснее прошлое, вот то, откуда ты уходишь, но…
Скоро станет яснее будущее, которое им, и тебе, и вообще…
Вы его не можете видеть чётко, думаете, – нет его.
Или что его можно проектировать (ну, извини, Саша, – предположить).
А оно вечно есть и неподвластно распаду как броуновское (Саша-Саша, ну что поделаешь с этими словами?).
Просто, –
Забудь.
Потом, когда забудешь, –
Вынь себя из памяти, как из яйца.
Просто иди.
За мной тянется дорожка, в золотой лес из белого пламени.
Ты видел сияние Севера?
Только в цвете солнца, заливающего летний луг или речку, пробегая по ней слепящими пятнами?
– Королева, здесь чуднó, и…
Я теряю слова, которыми жил…
И что-то пытался вспоминать.
О тебе.
– А теперь и не надо.
Живи там, где ты есть.
Назад и вперёд, – всё равно.
Просто двигайся, молчи, дыши…
Сейчас, уже очень скоро, тебе не нужен будет наркоз существования.
Ты станешь тем, чем хотел.
Ты всегда так трогательно пел:
«Девочка снилась в церковном хоре…»
– Да, девочка…
А ведь мы с вами знакомы.
Да, я же знал и видел…
– Сашенька, милый…
Ну всё это так.
Давай, вот сюда сядь, сейчас придут.
Ты просто пока молчи или плачь, как тебе будет угодно.
Ты не сам здесь.
И я не сама.
Образы рассыпаются.
Мы, Саша… Мы скоро станем другими и… лучшими.
И там есть всё.
– Кроме тьмы, Королева.
– Кроме тьмы, Саша.
9. Стихотворение (это как бы то, что мог написать Блок в обстоятельствах, представленных выше).
ВХОД
Звезду такую в волосах
Заплёл Господь сегодня
Что ночь спустилась по холмам
И имя моё просит
– Зачем тебе любовь дарить? –
Спросил я что-то вдруг
Ведь я не то, не та, не тот
Я просто жест,
Испуг
И точка, где я в землю врос
Всего лишь толокно
Я мальчик, я бегу всерьёз
Лишь от того, где что-то
Было, было
Скрыл холм один меня,
Меня
Другой прикрыл себя, себя
Осталось вопрошанье
Одно лишь имя,
Без названья
Одно лишь слово,
Соловей
Какой-то серый
Без затей,
То зяблик,
Зимородок
А по холму, когда спустись
Когда пригнись, ложись, умри
Я видел, что встречала
Меня змея
Мне пальцы жала
Как маленькому мне
Она сказала мне тогда:
– Привет, я вот,
Твоя змея
Стою у входа не туда,
Куда сейчас тебе всегда
Не надо,
Но возможно
И серый соловей, и дрозд,
И зимородок мне сказал:
– Ведь это не тревожно
И жал мне руку, пальцы жал
И холм последний прошептал:
– Остановись,
Неможно!
