Снова

Потому что я люблю тебя, под бессчётными звёздами
я стал нежным поршнем, продевающимся сквозь твою грудь.

Я хочу рассказать тебе историю, которую не должен рассказывать, но расскажу, Любимая,
а ты тем временем не обращай внимания на диссоционирующую мелодию, что льётся из моих ушей, а лучше

прислушайся к этой истории, ибо река пылает во рту моём, и она жаждет и очищения, и того, чтобы вечно впитывать твои тысячи капель;

и в этой истории пёс, и если не называть его по имени, то меньше будет поводов для разбитого сердца,
так что назовём его Макс, и в этой истории есть соседские дети,

которые рассказывают всякие небылицы о Максе, так же, как я пою для тебя, только они рассказывают их ребёнку,
мальчику, который несколько минут назад пробирался сквозь колючие кусты,

чтобы собрать сочные рубиновые ягоды, его подборок испачкан ими,
и, сочиняя свою историю, дети постарше заставляют

мальчика, что должен остаться безымянным, поверить, будто Макс болен бешенством и безумен,
и говорят, что его хромота и привычный запах мочи — лишь два признака,

но хуже всего, говорят они, — он, возможно, найдёт тебя ночью,
и старшие дети не хихикают, и мальчик не хихикает,

но позволяет последним ягодам в своей ладони упасть в заросли
у своих ног, и если бы я рассказал про сон безымянного мальчика,

боюсь, мой язык превратился бы в огненную руку, так что не стану, но
знай, что в голове у мальчика разгорелся огонь под теми же звездами,

что и у нас с тобой, Любимая, твоя нога лежит между моих, тонкие волоски
на верхней части твоего бедра почти что блестят в темноте, а мальчик,

ночь, неисчислимые тайны, пока он спит, уткнувшись в плюшевую игрушку,
прижавшись к ней подбородком, и тесно прижимается к брату

в их общей кровати, а тот отворачивается, и ты уже знаешь,
что нет такого бальзама, который мог бы унять ревущий механизм его ума,

и я не должен тебе говорить, но скажу:
безымянный мальчик

на третью ночь снов, которые ожесточили его милое лицо,
надевает штаны и толстовку, тихо берёт из чулана лопату

и ещё тише покидает дом, где наверху его отец лежит без сновидений,
а мать прижимается своим телом к его телу,

и под теми же самыми звездами, Любимая, которые часто, когда я изучаю их,
кажутся мне такими далёкими, как и многие иллюзии света,

мальчик идет во двор, где живет Макс, привязанный к стальному тросу,
протянутому через лужайку и он приносит хот-доги, которые научился делать,

смотря Тома и Джерри, и, едва не обмочившись, он бросает их
в сторону тихого и искалеченного существа, ковыляющего по лужайке,

трос шелестит над влажной от росы травой, и Макс скулит,
и мальчик видит волка там, где стоит эта облезлая,

жалкая и униженная собака, и под теми самыми звёздами
Макс поднимает голову, чтобы посмотреть на безымянного мальчика

одним мутным глазом, почти склеенным наглухо,
и другим, влажным от прохладного ветерка, и, хрипя,

Макс ловит взгляд мальчика, который наконец видит обнаженную кожу на боку пса, дрожь

его тощих лап, и когда Макс опускает нос
к сосискам, мальчик смотрит, как тот пытается

схватить мясо дёснами; и опустив лопату,
он наклоняется поднять мясо к беззубому рту Макса

и гладит его по горлу и подбородку,
Макс выгибает шею, закрыв глаза,

и лижет круглое лицо мальчика, пока тот не отвязывает пса
и не встаёт, и, медленно пятясь, не уходит прочь по мокрой траве, и чувствует

впервые за много дней дыхание в своих лёгких, прохладное
и чуть влажное, стекающее через его маленькие губы, и он снова

ощущает землю под своими ногами, и скворцов,
поющих утренние песни, и угрюмое движение жуков,

грызущих листья белой берёзы, поблёскивающие в темноте, и, Дорогая, он
замечает, перевёрнутое гнездо под деревом и переворачивает его в поисках голубых яиц

дроздов, но не находит ни одного, и, сунув смятое малиновое перо в рот,
перелезает через колючие заросли на другое дерево, по которому взбирается наверх,

чтобы увидеть первые проблески света, пробивающиеся над полями, и мальчик
в конце концов возвращается к своему колючему ягодному кусту, где случайный шип

оставляет на его руке или ноге пятнышко крови, цвета этой же малины,
солёное на вкус, он набивает ими свою вывернутую наизнанку рубашку, радуясь,

что смог сорвать с земли то, что может заставить тебя улыбнуться,
Любимая, то, что ты найдёшь в холодильнике, на нижней полке, за молоком,

в миске, которую сделала ты своими собственными прекрасными руками.

перевод: паша автоменко-прайс и глафира солдатова


Печаль – не моё имя

— после Гвендолин Брукс


Неважно насколько тянет к краю. Неважно насколько витиеватый, глубокий сон ждёт впереди.
Всему своё время. Смотри
как раз этим утром стервятник
кивнул мне своей красной, седой головой
и я взглянул на него, восхищаясь
изгибом его клюва.
Затем поднялся ветер и приведя
в порядок свой чудесный костюм из перьев,
он взял и взлетел.
Вот так просто. Вдобавок,
на одной только этой планете существует около
двух миллионов натуральных сладостей,
некоторые носят такие благодарные названия,
что у меня аж колени подкашиваются: агава, хурма,
клубника, фиолетовая бамия, которую
я купил за два бакса на рынке.
Подумай об этом. Долгая ночь,
скелет в зеркале, мужчина позади меня
в автобусе, делающий какие-то заметки, да, да.
Но посмотри, моя племянница бежит по полю
и зовёт меня. Моя соседка поёт словно ангел,
а в конце квартала есть баскетбольная площадка.
Я помню. Мой цвет — зелёный. Я — весна.

— Уолтеру Айкенсу

перевод: паша автоменко-прайс


Подбрасывая детей

Вправду здорово когда ребёнок которому трудно становится ребёнком которому хорошо в немалой степени всё потому что ты подбрасываешь её в воздухе снова и снова на пути домой из индийского ресторанчика длиною примерно в милю пока её мама искоса смотрит на тебя как бы говоря не надо так делать потому что с тебя пот льётся рекой и ты тяжело дышишь неплохая вышла зарядка но потому что ребёнок смеётся как лошадь раздаётся смех как у кенгуру когда она машет крылышками против света потому что она смеётся как счастливая малышка и когда спускается и хватает тебя за руку чтобы приготовиться к моменту когда ты её бросишь но ты не бросишь её и её рука скользит в твою а она повторяет в сороковой раз в пятидесятый раз неутомимо веселясь ещё ещё ещё и ещё а ты говоришь давай до багрянника и давай до хурмы потому что она знает деревья и так тихо что ты почти не слышишь сквозь её хихиканье она говорит хорошо до следующего дерева и тут она взрывается с воем выдёргивая твою руку из муфты ещё ещё все волки и горлицы летят из её крошечного горла и ты подбрасываешь её так высоко она поселяется на дереве на минутку замечает как муравьи собираются на коре а шмель упивается маленькой незрелой хурмой в беретике она всё смеётся и смеётся когда парит сверху как шмель как колибри хихикая на свету наверху как беззаботная маленькая девочка и мир знает как её любить.

перевод: глафира солдатова


Любимая, всё кончено


С тобой бывало такое, просыпаешься, и пижама греет твою шею, будто удавка? Выворачивало ли тебя после домашней еды? Или может быть ты замечала как кровь на ступнях никак не смывается? Любимая, раньше ты могла не пользоваться зубной щеткой несколько дней и я всё равно бы
уткнулся в тебя своим пушистым лицом. Раньше
Я ловил каждое твоё слово (Пой! сказала бы ты: и я стал птицей.
Свобода! сказала бы ты: и я никогда толком не понимал что это значит,
но мне нравилось как это звучало, как ржавый колокольчик.)
Раньше. Но сейчас
Я могу сказать тебе как воняет у тебя изо рта и сколько же в тебе дерьма.
У тебя выдумок о себе больше, чем тел под твоей кроватью. Болеешь за аутсайдеров. Играешь в команде. Никто ничего не заподозрит. Любимая, ты просто помогла сделать кирпичи
из которых потом сложили стены замка, в подвале которого находится сейф, внутри ещё один сейф, внутри которого... ну, думаю ты поняла к чему это я. Твой язык
словно сделан из мёда, но он щёлкает, как у змеи.
Голос словно птица поёт, но у всех из ушей идёт кровь.
Твой дом сияет изнутри, но снаружи видишь что построен он из костей. Отсюда он вовсе кажется кладбищем, а весь сад
покрыт пеплом. И, да,
у тебя воняет изо рта. Между нами всё кончено.

перевод: паша автоменко-прайс