Богословие

Нет, змей не искушал
Еву отведать яблоко,
Всё это просто
Искажение фактов.

Адам съел яблоко.
Ева съела Адама.
Змей съел Еву.
Это тёмное чрево.

У змея, тем временем,
Сытый сон в раю.
Улыбается до ушей,
Слыша ворчание бога.


Экзамен у дверей матки

Чьи это крохотные костлявые ножки? Смерти.
Чьё это щетинистое, опалённое лицо? Смерти.
Чьи это работающие до сих пор лёгкие? Смерти.
Чья это служебная плащаница мускулов? Смерти.
Чья это кишка неописуемо толста? Смерти.
Чьи это мозги набиты вопросами? Смерти.
Вся эта грязная кровь? Смерти.
Эти непродуктивные взгляды? Смерти.
Этот грешный язычок? Смерти.
Это случайное бодрствование? Смерти.

Дано, украдено или задержано до суда?
Задержано.

Чья это дождливая, оскаленная земля? Смерти.
Чей это пробел космоса? Смерти.

Что сильнее надежды? Смерть.
Что сильнее желания? Смерть.
Сильнее любви? Смерть.
Сильнее жизни? Смерть.

Но кто сильнее смерти?
Я, конечно,
Сдавайся, Ворон.


Яблочная трагедия

И на седьмой день,
Когда змей отдыхал,
Заявился бог.
«Изобрёл новую игру», — сказал.

С удивлением смотрел змей
На нарушителя спокойствия.
Но Бог спросил: «Видишь плод?
Взглядом выжму из него сидр».

Змей пригубил крепость,
Скрючился знаком вопроса.
Адам выпил, сказал: «Мой бог».
Ева выпила и раздвинула ноги.

Ева назвала косоглазого змея,
Дала ему час дикой потехи.
Бог сбегал доложить Адаму,
И тот спьяну решил повеситься в саду.

Змей пытался объясниться, плача: «Стой», —
Выдавливал пьяный по слогу.
Ева закричала: «Насилуют! Насилуют!»,
Надавила ногой на голову змею.

И вот змей встречает шипением:
«Только не снова! Спасите! Спасите!»
Адам разбивает престол его головы,
И Бог говорит: «Я глубоко польщён».

И всё катится к чёрту.


Секретарша

Если я коснусь её, она съёжится, всхлипнет,
Поползёт зализывать открытую рану: Весь
День скворцом под бычьими животами,
Она бежит мужского окружения, позора, подгляда,

Водоворот чувств при первых позывах трубы.
В сумерках сползает с вызовом перчатка похоти,
Заводная мышка. Уверившись в безопасности,
Штопает дырявые носки и порванные рубашки

Отцу и брату, изысканную трапезу готовит:
Рано отходит ко сну, выключает свет,
Тридцатилетие сжимает ягодицами плотно,
Прячет влюблённые взоры свои до зари.


Родословная

В начале был Крик
Что родил Кровь
Что родила Глаз
Что родил Страх
Что родил Крыло
Что родило Кость
Что родила Гранит
Что родил Фиалку
Что родила Гитару
Что родила Нежность
Что родила Адама
Что родил Марию
Что родила Бога
Что родил Ничто
Что родило Никогда
Никогда Никогда Никогда

Что родило Ворона

Кричи о Крови
Личинки, Корочки

Нечто

Дрожащие без перьев локти в грязи гнезда


Лошади

Плутал в лесу за час до наступленья тьмы.
Был воздух зол, дыхание морозил.

Ни птицы, ни листа —
замерзший кадр. Я в глубину нырнул,

Где выдохов изгибы леденели в железном свете. Но
В долинах истончалась темнота

До края торфняка — чернеющая муть когда-то светлых сил
Над головою небо поделила. Увидел лошадей:

Огромных в серой гуще — десяток вместе —
Мегалит-молчун. Они дышали, не сдвигаясь с места.

С растрёпанными гривами, копыта навострили,
Ни звука не издали.

Я прошёл: никто из них не фыркнул, не дёрнул головою.
Серые тихие части

Серого тихого мира.

Я слышал на вершине пустоты,
Как слёзы куликовы разрезали, бросали тень на тишину.

Детали проступали под вуалью, тьма уступала.
Солнце.
Рыжее. Красное. Красное извержение

Бесшумно, расколовшее до ядра, изорвавшее облака,
Открывшее залива синеву

И большие планеты повешенные —
Я повернул,

Как во сне температурном, спотыкаясь — вниз,
В тёмных лес — с верхушек для растопки.

Подошёл к коням. Они всё там же,
Но теперь, паря, сияли в свете.

Каменные гривы их, копыта,
Поддавались лёгкой разморозке.

В сердце льда горело пламя. Немо.
Ни один не фыркнул и не топнул.

Головы склонили терпеливо, словно горизонты,
Над долинами, в красных лучах-уравнителях–

На зашумлённых улицах, среди лет и лиц,
Пусть мы ещё встретимся с памятью в уединённом

Между реками и красными облаками
Услышать куликов,
Услышать горизонтов отдаление.