Пыль

Комната в общаге – как граница миров, отель на отшибе; двигаться больше некуда, разве что в сторону земель без земли, в пустыри, где суша и вода сливаются в тотализирующем звоне горизонтального измерения, и глубины, отныне беззащитные, выпучиваются, признав абсурдность самой идеи прошлого; двигаться больше некуда, однако, разве движение не есть лишь тень самого себя, ибо движение присутствует там, где его уже нет; за нами остаются пустыри, пока мы возводим жилые комплексы в невесомости; мы движемся, отравленные движением, когда больше некуда двигаться, ведь смысл движения заключён в границе, где донья вздыбливаются, где нас охватывает страх, что представляет собой не реактивность нашего физиологического аппарата, но феноменально неразбавленную неясность, которой нигде, кроме как на границе, нет. Движение граничит. Такова его функция. Солнце продолжало подниматься над Кировским районом, сильнее затапливая дома в лучистой дымке. Другими красками играет глагол «испаряться» – это инфинитив собственной персоной, знак чистоты, что, конечно, является абсолютной тавтологией, только знак, выходец из пустошей; если знак и обозначает что-то, то только отсутствие, великое ничто. Она хотела выпить чаю, пофантазировать, может, покурить, хотя до сих пор до неё не доходило, в чём толк от сигарет, лишь добавляют горечи и портят вкус сига это просто привычка это твоё отношение к жизни своего рода этический императив; за спиной звучат стоны мнимого совокупления, ладони гладят лобок, один за другим жесты отзываются тупой болью; это произошло ночью, когда я рассыпалась частями знака-лица, и сколько частиц ни возьми, отсутствия не восполнишь того отсутствия с которого всё началось; пустырь – это каждный наш шаг, каждый вдох, каждый чих. Веселие в wastelands. Неужели только напившись, начинаешь видеть солнечный луч? Ты видишь – не освещаемое, а сам луч в его ноэтической реальности. Пыль озаряет солнце. Мы становимся пылью, прозревая, – пыльные, мы наконец видим свет. Только пыль видит знак. Свет – это пустырь, это наше движение; освещённые грани остаются в отсутствующем сиянии бесконечно щедрого светила. От границы нельзя сбежать, она сама нас находит. Ты куришь за домом, пока под ступнями твоими разверзается пропасть, откуда вырывается ослепительный инфинитив исчезновения. Горечь во рту, как после поцелуя, но всё дело в дешёвых сигаретах. Стоны за спиной я бы с радостью всё забыла память будто играет мной солнце много солнца тогда хоть и была тёплая погода но мороз буквально въедался в кожу которая начала идти трещинами и шелушиться словно тело моё древняя статуя а я сама постарела на много-много лет. Под самыми окнами пролегала дорога, по которой вчера она поднималась к университету. Долгая история, незачем её вспоминать, однако пережитое выстраивается в некий рассказ, в котором главным приёмом служит ожидание, которое, в свою очередь, есть не что иное, как невозможная встреча. И т.д. и т.д. Кристина улыбнулась – собственной глупости, собственному стыду, как если бы её застукали за просмотром порнофильма или за тем занятием, которому лучше придаваться в туалете или в ванной; не понятно, с чего это вдруг ей стало стыдно, и Кристина как бы съёжилась, её тело начало сжиматься – кожа теряла влагу, уменьшая площадь и укрепляя покров, чтобы никто не смог пробиться внутрь, ведь стыд неизменно стремится спрятать себя самого от чужих глаз, обязательно осуждающих и гневных, глаз, что воплощают в себе взгляд одного, великого, всезнающего судьи, жестокого и справедливого жестокость и справедливость два нераздельных полюса одного карающего акта. Тем не менее, сжаться до полного изченовения не получалось – прячась, стыд одновременно кричал о себе, вопил что есть мочи, что и заставляло Кристину чувствовать, как частицы её тела борятся с противоположными стремлениями: собраться в единый неразделимый атом и разлететься в стороны, как при Большом Взрыве; мне стыдно… Почему? Идиотка.

Ад

У тротуара слева стояла «девятка» — стояла уже очень давно, казалось, машина вросла в грунт, пустив корни такова особенность материи стоит ей остановиться, как из неорганики она превращается в автономный организм и стала чем-то вроде местной достопримечательности. Как сыпь на теле прокажённого, ржавчина толстым слоем покрыла почти весь корпус автомобиля, и угадать истинный цвет этой колымаги было почти невозможно, однако машина с титаническим спокойствием переносила заразу; стёкла помутнели от пыли и грязи, а те уже потеряли счёт времени, окаменев и воплотившись в подлинную археологическую находку; только фары оставались ясными и чистыми, впирая в стену дома напротив свой ничего не значащий взгляд. Кристина остановилась у машины, огляделась, уверенная, что за ней кто-то следит; глаза невидимого наблюдателя таились за углом дома, высовывались из-за припаркованных во дворе машин, или же смотрели на Кристину откуда-то издалека, как из телескопа. Кристина обошла дом и неприятное чувство исчезло; перед ней открылся тот же вид, что и из окна кухни это же холст! не земля и не небо один только белый свет и цвет и свет одно суть вещей пустая пустотная пустотность опорожнённая порожность, только теперь он, не обрамлённый рамкой окна, неприрученный и не отдалённый оконным стеклом, оказывал на девушку гораздо более сильное влияние: стремление сомкнуться, обрасти корой и стать предельно плотной, цельной субстанцией, которая станет впоследствии узлом вечно сворачивающегося в ней простора, зазвучало отчётливей и звонче, и Кристина поспешила подняться на горку, с вершины которой начинались ряды пятиэтажек, построенные, видимо, в эпохи столь отдалённые, что любой вопрос о времени отпадал сам собой. Кристина пошла через дворы; подъезды стареньких домов чернели вязкими холодными тенями – свет не добирался до них, будто испытывая перед этими подъездами ведомый лишь ему одному страх. Девушку успокаивало то, что сейчас было утро – небо чистое, как протёртое стекло, а солнце беззаботно, даже дружелюбно хотя конечно это маска это лицедейство причём очень искреннее лицедейство кривляние без задней мысли которому веришь и вера столь сильна что само время воспринимается не иначе как ошибка в бытии или невозможность бесполезное ответвление в мироздании и добродушно, — но при малейшем сомнении в подлинности всех этих обстоятельств, при мысли, что это утро не более чем маскарад, в душе просыпался страх надо уничтожить в себе это критическое чувство, маленький пронырливый червячок ползает из одного слоя в другой если мозг человека вообще можно вообразить слоистым интересно мозг думает в себе на что он похож потому что не может посмотреть на себя пусть он будет слоистым и пусть из слоя в слой будет переползать червячок червяк критического умонастроения и выгрызет себе сеть туннельчиков сквозь которые и будет сквозить известное чувство обмана; как мелкое, назойливое животное, он, этот страх, начинает пить кровь, одновременно отравляя её, как клещ, пускающий обезболивающий токсин на месте укуса, дабы настроить бесперебойную поставку бактерий и вирусов в организм, — во всём начинаешь видеть знаки, предвещающие пришествие необъятного ужаса. Но ужас не приходит, он больше, чем все эти вещи, неуклюже ютится за предметами, льётся холодным и липким потоком вдоль стен… видимо, катастрофа не может наступить, потому что ей не хватает выражения в этом мире; ей мало мира, мало букв, слов, фигур, мало воздуха, мало множества и множеств; а когда ужас придёт и катастрофа свершится, она поглотит, свернёт себя, измолотит, как будто она сама для себя была главной целью, себя желает уничтожить катастрофа – свести в ничто, ибо ничто – прекрасный знаменатель катастрофы, ведь, свершившись, ей станет мало себя самой; катастрофа существует по ту сторону бытия ад – это ожидание ада, глупенькая, как ты ещё не догадалась адская бездна – это место, где ад ещё не наступил ад ещё не наступившее

Место-без-места

По левую руку располагался пустырь, будто возникший со старых фотографий, что изображают бесплодные земли, покрытые остатками сухой, выгоревшей под солнцем травы; где-то выпирали из почвы части неизвестных конструкций, ржавые, кривые, напоминая кости доисторических существ время смешалось и всё превратилось в невнятный пейзаж как будто всечеловеческий словарь дал сбой язык больше не знает ни слов ни букв он то ли молчит то ли бубнит так рождаются пустоши Вдалеке поднималось несколько многоэтажных зданий, походящих на смотровые башни неизвестных крепостей, и башни эти теряли свои очертания в пыльном тумане. Воздух сгущался стекловидным маревом, захватывая в заложники ветхий город – ветхий не от старости, а от своего места в бытии; Волгоград не производил впечатления чего-нибудь основательного, что завоёвывает земли и территории, как Москва – земля сама осаждала этот город, и пространство казалось не чем иным, как местом потерянности. Место как потерянность. Место-потерянность. Место-без-места. Место без пространства, потому что пространства слишком много. Экстремальный избыток и экстремальная нехватка равны между собой; они близнецы, двойники, а может быть, одно и то же лицо. И земля, может быть, сама создала этот город, выплюнула его сгустком пыли, сгусток со временем свернулся в фигуры, получились дома, улицы, проспекты, которые и осыпаются, и осыпаются, и осыпаются, словно это их предназначение – разрушаться вне разрушения. Катастрофа не происходит. Что в английском языке зовётся continuous, продолжительность, в которой нет времени, а значит, нет завершённости, только какой-то бесконечный процесс. Небо похоже на жидкое стекло, белое выхолощенное небо, по горизонту же матово-яркое, что глаза не выдерживают и нескольких секунд, если попытаться рассмотреть край земли; солнце не беспощадный бог, оно не чувствует ничего, не прячет в себе, солнце – сама открытость, открытость в ничто, солнце проваливается в себя, это бесконечное падение внутрь – и выпадение обратно, вовне, солнце – безжалостный даритель – в дни невыносимого зноя буквально каждый предмет, облучаемый массивным потоком фотонов, сам начинает излучать свет и тепло. Волгоград хрупок, как хрупки всякие сооружения, возведённые за тем, чтобы не потеряться в избытке пространства.

Смысл жизни

Может и хорошо, что всё пропадом пропадёт? Смысл тревожится, раз исход ясен – тотальное стирание, выведение пятен, которые оставило на белизне мира человеческое существование, паразитическое, патологическое, живущее то в сожалениях, то в ожиданиях, но никогда – в настоящем. И всё равно – сомнения. И, кажется, руки немножко дрожат, пересчитывая мелочь на кассе. И как утром было хорошо и прохладно, и никто не знал, что на город опустится мгла. Я понимаю – это всё образы, литературные тропы, и на самом деле всё обстоит иначе; что-то мешает выйти навстречу мирозданию, распахнуть объятья… Какая-то мелочь, изъян мешает жить нормальной жизнью, войти в поток, прочувствовав его пульс. С другой стороны, не состоит ли жизнь целиком из изъянов, а искажением, в свою очередь, является теория, что жизнь изначально безупречный механизм, совершенство которого моё детское, незрелое сознание никак не может узреть зрение со зрелостью сходятся переплетаются корень вызревает пока в него зрят и принять. Я давно перестала верить в сказки, что взрослые знают всё и разбираются во всём; в их глазах порой видишь столько растерянности и страха, замечаешь немую мольбу о помощи, но что ты можешь – стоит лишь раз намекнуть, что они в чём-то допустили ошибку, как тебя тотчас ставят на место, заводя старую пластинку: ты не в том возрасте, ты ещё мала, ты ещё ничего не понимаешь. И граница становится фронтом, никто никого не понимает, или не хочет понимать, или понимает, но не желает начать переговоры, и никто никогда не в том возрасте.


Баланс

На выходе из универа она столкнулась с явлением довольно пугающим и необъяснимым: весь Кировский район заволокло туманом болезненно жёлтого цвета; многоэтажки, и до этого будто не имеющие под собой опоры, в пыльной и душной мгле выглядели парящими в невесомости скалами; город погрузился в апокалиптическую бездну, но все понимали, что это всего лишь климатический каприз, погодная свистопляска, лихорадка на исходе пылающего лета, и конец света – это лишь жанр живописи, случайно нашедший подобное воплощение, которое, очевидно, никак не резонировало с тем, что чувствовала сейчас Кристина. Нужно быть наивным простачком, чтобы полагать изобразительную корреляцию между внутренним самочувствием и внешними обстоятельствами. В Волгограде это невозможно. Это помешанный город, променявший реальность на грёзы – только они гарантируют противостояние степному пространству. Из фантазий состоят атомы. Частицы, размер которых стремится к бесконечно малому. Возможно, степень реальности зависит от глубины взгляда, но сейчас в это верилось слабо. Кристина спустилась по лестнице. Закурила.
Весь город в полупрозрачной желтоватой гари, будто всё индустриальное человечество сконцентрировало свой потенциал в Волгограде, и все воздухоотводы сплавились в единую гигантскую трубу, откуда и повалил заполнивший обозримое пространство дым. Может, потому город такой плоский? Заводы буквально высосали землю, переварили её, подобно крепким желудкам, сожрали почву, что не осталось ничего, кроме математически абстрактной плоскости? И никаких намёков на глубину, высоту, перспективу… Вместе с материей исчезли и все возможные измерения. Покидая универ, студенты разбредались по площадке, как муравьи. Издалека человеческое общество начинает походить на животную стаю. Какие-то характеристики открываются только с изменением масштаба. Молекулярный уровень. Клеточный. Дальше ткани. Органы. Кости. Дерма. Тело. Множества тел. На каком уровне сейчас нахожусь я? Вряд ли на том, на каком предпочла бы оказаться. Ничего не остаётся, кроме как хвататься за разрозненные части, впопыхах называя это реальной действительностью. Реально то, что я чувствую. Вкус и запах табачного дыма. Горячий, как из фена, ветер. Чем чувство отличается от ощущения? Первое абстрактно, второе конкретно. Или наоборот? Будто зачарованная, Кристина шла по дороге вниз, а сигарета всё укорачивалась, и пепел разлетался по сторонам, цеплялся за одежду; ставший необыкновенно назойливым дым лез в глаза, что заставляло сознание немного прийти в себя, но разве можно назвать сознанием эти короткие промежутки? Становилось страшно при мысли, что единственным местом, куда я могу вернуться, является общежитие; это не какой-то мелкий, малозаметный страх – мне правда жутко. Чувствую себя беспризорницей. Впрочему, сразу в общагу я не вернусь. Сперва куплю себе чайник. В стремлении как можно дольше оттянуть момент возвращения любой повод кажется подходящим, а этот подходил как нельзя кстати. Кристина стряхнула оставшийся в сигарете табак, сжала окурок в пальцах, из-за чего он стал похож на поруганный труп, и швырнула бычок куда-то в сторону. Да, пойду и куплю себе электрический чайник, чтобы не ходить каждый раз в университетскую столовку. Чёрт! Этот чайник везде! Чайник, спаси меня! Не хочу возвращаться в общагу! Не хочу… Чего именно она не хотела, Кристина так и не смогла ответить.
Необходимо решить эту проблему прямо сейчас. И потому я иду дальше, следуя наспех слепленной мечте. Смешно. Это же просто чайник. Иду к нему, как к последней надежде; вот я прогуливаюсь вдоль длиннющих рядов гигантского супермаркета, рассматриваю разные марки электрических чайников; смотр изделий, конечно, чисто показной, я просто тяну время, потому что выберу, естественно, самую дешёвую модель, ведь неизвестно, сколько денег мне готовы высылать родители, придётся экономить покупка чайника та ещё экономия но что поделать Господи, да кому этот чайник нужен? Всё, что я от него желаю – это обещание спокойной жизни, прямо как дома. Когда я могу просто поставить воду на огонь в ожидании благодатного кипятка, дарующего прекрасный напиток – тёмный, терпкий, сладкий (о, точно! ещё сахар надо купить!). Состоящий из чайника, чая и сахара список покупок внушал доверие – так можно надолго застрять в магазине. И до вечера ещё далеко, и всё окутано туманом, погружено в него, как в дрёму, но я-то не сплю, я мучаюсь тем, что время — столь медленное или, что хуже, совсем неподвижное; точно пойманная в капкан, без единого шанса выбраться, я нехотя проникаюсь моим нынешним положением. Вот она общага. Башня в тошнотворной мгле, и окна — чёрные провалы, где, о боже, живут люди, как им это удаётся, в чём тут фокус — как они не замечают этого? Разве они не видят того, что видит Кристина? Почему они не говорят об этом, не бьют тревогу? Этот туман скоро всех пожрёт и ничего не оставит. Он уже раскрыл пасть. Вот-вот схлопнутся челюсти, и мир затопит желудочный сок, разъедающий даже самый крепкий сплав. Растворяются дороги, дома; исчезают улицы, словно и не было их никогда. Туман беспощаден. Всесилен. Но все, кроме Кристины, спокойны. Все знают — нет большего небытия, чем то, что вырастил и выходил в себе этот город. Нежить и полумертвец. Ему нечего бояться. Одной оконечностью своей он протянут в мир сей, другой же — в мир иной. Посерёдке, между землёй и небом. Или нет, именно что под землёй, на глубине, потому что в натянутой меж смертью и жизнью верёвке победу всегда одерживает смерть, она могущественнее жизни. У Бога никогда не было и шанса спасти человека, потому что человек распят на перекрёстке рая и ада, и значит ад уже одолел человека, а рай необходим лишь для баланса.