«Точка сборки» и виртуальный текст

Тексты, подобные «Шрифту», в традициях наиболее смелых авангардистских произведений, заставляют задаться фундаментальными вопросами, которые на первый взгляд могут показаться соверешнно простыми: что такое книга? что такое, собственно, сам текст? Ведь модель восприятия зачастую строится произвольно и основывается на привычном ощущении, которое создаёт благоприятную среду для так называемого «туннельного» мышления, благодаря которому мы обращаем внимание на якобы главные элементы представления, оставляя периферию в неведении. Согласно такому пониманию, книга представляет собой линейную развёртку текста в пространстве, где одно предложение следует за другим, образуя тем самым конкретную логическую цепь. Мы столь сильно привыкаем к определённым медиальным конфигурациям, что перестаём их отличать от собственных органов чувств и собственной интенции. «Шрифт» уникален не тем, что не подпадает под известные классификации текстов и жанров, но тем, что в него нельзя единожды вступить, тем самым проложив себе знакомую и повторяемую тропу. Напоминая загадачную Зону в кинокартине «Сталкер», «Шрифт» словно бы срастается с телом читателя, проникает собой каждую его мысль, что процесс чтения перестаёт быть отстранённым планированием над массивами слов, но сливается с ним, повторяет их случайные движения и траектории. Медиальность книги выступает на первый план, и сама очевидность текста как прототипа структурации информации рассыпается в прах, потому что читателю попросту не за что ухватиться, чтобы поставить собственную интерпретацию на поток, ассимилировать прочитанное, поскольку последнее постоянно меняется. Подвергнув текст тотальной деструкции, Кирилл Азёрный делает «точку сборки» незаметной, ускользающей, уводит её в состояние перманентной суперпозиции, разрывая предполагаемый «контракт» между читателем и самой «точкой сборки», который, по идее, и должен выступать гарантом дальнейшего «считывания» смыслов.
Можно ли сказать, что «Шрифт» ограничивается лишь этим? Бесспорно эффектное и беспрецедентное являение, текст Кирилла Азёрного словно бы преследует лишь одну цель: заставить читателя потерять ориентиры, ощутить действие книги собственной кожей, собственными нервными окончаниями, не позволяя сигналам в синапсах тут же перейти в мозговой центр, где конструкция выражения примет окончательный вид. Иными словами, задача «Шрифта» кажется одномерной: показать на месте здания конструкт последнего, его абстрактную развёртку, а цель произведения будто бы сводится к моменту «шока», когда читатель, отдалённый от «точки сборки», вдруг чувствует себя брошенным в пучине голосов, отрывков, воспоминаний, фрагментов… Стоит вглядеться поглубже, чтобы понять, что Азёрный предпринимает попытку весьма тонкой игры за ширмой необыкновенно смелой постмодернистской игры.
«Шрифт» – это скорее модель текста, нежели текст как таковой. Это текст виртуальный в том смысле, что вкладывал в данное понятие Ж. Делёз, то есть текст, находящийся в шаге от реализации, в моменте от финального воплощения, но при этом он есть, одновременно существующий и частью своей сущности выдвинутый в область пред-существования. Текст-эмбрион, источник зараждающихся смыслов, промежуточная инстанция между бытием и небытием. И столь эфемерная структура обеспечена тем, что автор даёт шанс случайности вторгнуться в область того, что должно быть жёстко детерминировано, но не является ли в таком случае спонтанность иным случаем детерминации? Художественный текст не играет в кости, он далёк от принципа неопределённости, и при чтении он неизбежно складывается в конкретную последовательность семантических узлов, какой бы степенью предвзятости ни обладал читатель. Азёрный даёт нам открытую структуру, чья открытость наповерку обнажает неизбывное стремление увидеть в хаосе нечто знакомое, узнаваемое, ожидаемое. Взгляд – уже процесс толкования, уже преднаходимая самому восприятию сеть, в которой восприятию отводится роль ведомого, и можно ли здесь говорить о том, что «Шрифт» делает читателя своеобразным соучастником создания текста, возвращает ему сакраментальную агентность, что была отнята у рецепиента столетиями классической эпохи, что утвердила нерушимую рампу между публикой и сценой? Скорее наоборот, «Шрифт» возвращает читателю его растерянность, дезориентирует его с той целью, чтобы показать простой фокус: текст «создаёт» читателя, разворачивает детерминацию в обратную сторону. Выражение «входить в текст» в контексте «Шрифта» обретает самое что ни на есть прямое значение, потому что чтение переходит в процесс непосредственного взаимодействия с тем, что в привычной ситуации остаётся «мутным стеклом», сквозь которое взыскующий глаз наблюдает за мифическим «содержанием» произведения. К «Шрифту» невозможно прикоснуться, не поменяв его параметры; текст находится на относительно безопасном расстоянии, когда не взаимодействуешь с ним, но в таком случае ты как читатель обречёшь себя на бесконечную тишину и молчание.
Предложенная Азёрным модель заключается не в пресловутой игре субъектностей, текста и читателя, но в непрерывной процедуре создания всё новых и новых констелляций. Не исчезает ли тогда фигура автора? Ставшая уже каноничной «смерть автора» в нынешних реалиях перестала быть экзотическим случаем экспериментального письма, но выросла в новую норму. В среде постоянных переписок в мессенджерах, в ленте новостей и рекомендаций языковые выражения обнаруживают себя в цифровом вакууме, где апелляция к говорящему стирается. Словно бы «мечта» постструктуралистов сбылась: бытие «есть» язык, плоскость с неисчислимым количеством пересечений дискурсов и нарративов. Найти в завихрениях безродных и беспризорных речей живой голос вряд ли возможно, и «Шрифт» якобы подводит нас к мысли, что у текста в современной его формации нет предельной черты, которая бы и осенила нас идеей того, ради чего произведение затевалось. Игра может продолжаться бесконечно – ведь правила не заданы изначально, они меняются всякий раз, как читатель «входит» в текст, да и сам текст не просто устраняет «точку сборки», но постоянно возвращает нас к исходному положению нашего собственного бессилия. Картина выглядит предсказуемо удручающей, однако здесь, на мой взгляд, мы рискуем пойти по ложному следу, поскольку, поддавшись формальной экстатике «Шрифта», мы ввергаем себя в объятья соблазна принять данную экстатику за сообщение о том, что мир окончательно принял ту личину, что пытался ему навязть постмодерн: раз нет никакой прямой корреляции между высказываением и объектом, то ничего объективного нет; означаемое обрамляется могуществом знака. Однако внутренний опыт всё ещё имеет место. Будь он человеческим или не-человеческим. Опыт образует событие, он рождает в себе соперничащие друг с другом субъектности. За пределами опыта мы не можем говорить ни о преднаходимых детерминациях, ни о предполагаемых пустотах виртуального пространства. Возможная картина мира рождается в моменте, когда вспыхивает искра, но является ли эта вспышка результатом случайности предстоит ещё выяснить, ведь в поле тех сил, что таит в себе «Шрифт», поспешным манёвром будет упреждающее теоретизирование: теория неизменно обернётся самолюбованием читателя, в чём, конечно, нет ничего плохого, однако сам читатель – это фигура со множеством лиц, если не сумма лиц как таковая, и теория неумолимо будет нестись прямиком к горизонту зеркального отражения.