#

тигры-христы осенних электросетей, рассекающие кощеево царство сонности иконописным нагоняем по-корейски, тросы и росы, налимоненные и намоленные коровники, вереницы режимных птиц – всё это навалено в дальнем углу (пощечиной ему влеплено) и возвышается второгодником-пароходом (зависимость от табака – от яда, от растения-всегда-при себе для портативной биогильотины); дымком хмурится на Сирую Пасть Пращур Жеванья Поленьев; на иллюстрации О.Васильева и Э.Булатова к детской книге не совсем понятно, тушат звери пожар или разводят (известно, что разводят мокриц).

#

электропоезд в тесалах люд.массы, маск.люда, потом разморожены были телеса и пристроили (сдули риски) суровую осанку в бегающем нутре машины, на первой станции со-осознавая Cпособ-Быть-Храпящим, господовый технократ собирает позы глаз, что не заняты поплавковым чтением маршрута через выманивание со дна мальчиковости Вортекса Водоворотова, зная, что существует море без берегов, но в «литературе тревожного присутствия» прижился образ несуществующего моря без дна; глыбы воздуха в час Сомкнутых Очей Разногласия бывало стискивают и тащат шаблоны туш на станцию наперёд, чтобы обжарить черновые яви в огне исправлений, однако часто люди просыпаются и чувствуют, что их ограбили лёгкие на пухо́вую руку воры, изъясняющиеся ниже уровня шёпотом, что изъяли у них чепуховое знание, игру на время горячительной войны между пломбиром и эскимо, заимствовали у бедняков неприкосновенный запас

#

о, пассажиры: сажные обжоры, ктиторский смех их на щипце как скорлупно-ореховый треск – эти благодетели, с луковицами-макетов в гелиогабаловых ладонях; тут и дайверы-любители, билингвальные влаголюбцы с подложными жабрами и веслами, свисающими с раздутых мочковых брюшек, речь – брызговое сторобоскопическое чередование живой и мертвой вод, шакально обволакивающих резервуар утреннего везения – слезно бока; здесь и расшнурованные сколопендры расщелин (новая модель кроссовок тестируется на откосных), большесосновые щебетухи, ханурики Вечного Хиатуса с рокочущими кроко-внутренностями, Окорока Кривды (никто не знает, кто их добыл на потеху обжорам, но не сажным – обычным, до шапито-обморока вкушающим), настенные экспонаты-эмбрионицы с топотом трупа внутри, бахромистые моховики, улетевшие вместе с громоотводом из особняка раззорного узурпатора, регалии глодателей в зенках зримой тьмы, низинники, звонари.

#

...механизмы звона распределены в капсулах, что запиваются вином из бузины, пока треморно трепещут руки-настеньки в подкожных шубейках; эра люфт-плюралиса, пора мистического вокализа шурале, «неадекватные модели субстанции», скопище катких сущностей, что обычно шкерились на желтушных страницах гримориев – нужно представить, что нечто человеческое (схематично-скучное) в обрядах рядового дня (иждивенцы, жди-Иваны и кышь-с-дивана) было заменено на помпезный миракль, под благочестивой личиной часословной скрывалась ячейка бесового краковяка, как разудалая хвать-опухоль, карабкающаяся по узкой молельной улочке бестиализмом, но и это длилось ровно до тех пор, пока в изгрызанное (и изрыганное) логово вагона не заглянули полицейские, что шествуют шасть-шатией между мирами.

#

Первый Полицейский: шипцы для отлова необилетившихся шаромыжников плыли вслед за владельцем в форме, усы его фыркали , как разнеженная фрау на грядке с гнилоусым горохом, подошёл же он к единственно-нормальному, глорифицированному Воистину Достойными, к спящей Сирой Пасти и вытащил у того из носовой пазухи за тоненькую ножку Младенца-для-Пирога; «дубинка, дубинка, дубинка прочная, как закон, помощница в делах, где нужна забота, не для красы, не для игры, а для порядка, дубинка не ищет славы, не боится трудной работы, дубинка там, где нужна забота».

#

Младенец в мягкой корке родимости, суровенький рекрут жизнедательного проема, сорвиголовик, снабженец блаженством, божий дар, ожидаемо Современными Силами – мог слиться с подзаборчатостью, с непочатыми ручьями и червивыми снегами, с залежами громоздких помпонов для зачарования реактивных ребятишек и кворумом прелых яблок для учреждения пирушки брюхоногих, таков онирический прононс провинции; ненатуральным утром же длительностью с сезон, с повышенной ждительностью/ждательностью , «когда раскочегариться», смурной сторож Чуд находит младенца, обернутого в инструкцию по эксплуатации овощерезки и в капустные листы, рядом бирочка с номером и записка о том, что Младенца следует поместить в Истомный Питомник.

#

Новости Сезона: треть спора, превращенная в шурупчатую зверушку, что используется как затычка для осеннего крапления – дворничий арсенал по-младенчески сопит в дырявом кармане, последствия спора иномирно распахнуты печным жерлом, но не согрев – аспидный анамнез мизантропии, отмена макарической пункции мизерикордии, огненногривые спутники на качелях плеч – злосмертная докука, но всё-таки в умовых руках кустарная мысль о том, что всякая вражда – колючка, цепляха, придира, задушник разуму, отягчающая лапшонка, ядовитая лягушонка, утопный ляпис – широка шайка хайной предметности, но разбродна; руки ума же не опускаются и ищут способы превратить гаптическую хмарь в гипюр.

#

Истомный Питомник: нет схемы, нет химеры, лишь во мраке сеют псевдоснег – на завтрак неспешной саги зимы, вас арестуют, если доложили сахар в Рай; был образ обознанья и обезьяна на Замке Утешения, были внушения пролетарию, будто тот самый пролетарий был особенный босо‌той, соругателю пришёлся швом по душе, был расколот собор, и луковицы распределены по рукам ребятишек как печёные, было растерзано Попечительство и зарезаны доски к последнему чаю, после чего Судьба ходила по дворам и подавала подол добрым, добрых было мало, много было рыхлых, она оставила Младенца подождать другого извода, а сама рассыпалась под тяжестью каменистых хлебов.

#

Малец Соприкасающийся, то проворный выскок, то медлительный дитёк, но ринувшийся хладно в огонь как кочерга, чем чёрт ни шутит, когда мать умерла, умыкнули под спуд, шумок без ума, почувствовавший, что и без любви, осаленный воздушными креатурами сопротивления, сможет врасти в сорную стену и пережить топорные века, чтобы стать настоящим апашем, пить из трепанированного черепа, дуть в депортированную морем ракушку, вкушать вымоченных в абсенте червей, сделает татуировку на лице, обновится и станет страшен, сорвиголова, все остальные прочь – как воск от лица огня, прыг-по-крышам, рыск-по-карманам, маска оборва́на.

#

воображение ищет росчерковый выход из Пенального Павильона, выхохотки инверсией в выстоны –  сушливые выстрелы самума из старой шарманки, в свою очередь (на чердаке) приводимой в действие ветронеопределимой меленкой-реликварием с копьем (Лонгиновым?) в боку, на пригожей потешной голове толчеей поет песок, а потом и певчие птицы прорывают поток, шаркая шутихами, и летят к «Катаринке»; «Катрин»: вы в детстве потчуете моторчик ума схемами ураганов, распрямляя и-хи-хи вихрей, вылаивая Вортекс в Павильон Линий.

#

наличие исторического плача – без проверок, конвертация на границах персонажьего ража и освежеванных фетишей – без потерь, испоконный змий в червоточине – не по телу, нерасцвеченная незабудка в модели антиперсонажного престижа – для заседания на обочине автовсячины, но внезапно – тронная речь, подпорченная эпилептическими плюхами, радостнотворным плачем суверена; подданные ловят слезы лебезящими пастями и пережевывают воду, кресла на которых они лицезрели чудо, упакованными в силиконовые чехлы, отправляются в вагоны для утренних пассажиров электропоезда, все, пролонгированными напролом, поддерживают необходимость Утра, что настает, высшествуя как комедианты в рейтингах, как stand up на костях.

#

наивных, дуботелых, родившихся до эпохи торжества общественного транспорта следует отделить, загнать в загон с волшебной инеевой обводкой, проверить на присутствие индевеющего абриса полупалых оленей, заарканить в запасник, забабахать, запихнуть в лабаз, и отправятся они в тёкающем муравном вагоне под щебетанье птиц Геликонии в тёплые беспечальные края, непременно под журавным приглядом ребёнка, мастака в сосчитывании столбов, несущих волновые прелести линий электропередач, далеко-далеко, чтобы архаичные человечушки покрылись согревающими в температурном нищании бородами и продели в них, что в бечевы, сушки, отрастили ногти для захвата хабара, выучили молитвы от багажных перетрясов, не оскудели чтобы историями, родимыми сагами и гласами о соболезнующих старому пню и медвежьей лапице стиснутой.

#

помню, было несколько нахлынов воображения (см. Хлыновск), были монструозные, разбухшие от сожалений, корзины колючих ягод, опутанные щупальцами, ожившей колючей проволокой, подгонялись монструозные чёртиком войны (оговорился: вины) и толпились, столпотворялись, любая умозрительная конструкция, например, мельница, прободенная копьем, покрывалась сажными хлопьями Всеобщей Халтуры, и ещё зловеще-сильней рисовалась натура; «о, даруй покоя, Всемилостивый» – хотелось воззвать мне, но покой выпрыгивал в таком мерзком обличье, что намного приятнее было бы созерцать зрелище кровопролитной и телобитной сечи, ведь есть там и ласковые холки коней, и утончённый человеческий волос, и умочённого амба ручья – море, и мармелад в кармане, и небокрылые знамена, и колыбельствующая Луна, и солнцествующее торжество, и коржики, и рыжики, только насилие ходит меж обилия и спотыкается пьяницей.

#

так вот, было несколько нахлынов, и подгонялы из наипротивнейших желательных вплетали едкие аспидные ленты в гривы ласковых коней, и сообразительнейшие из вас, конечно же, поняли, что смог я сладить (всетело) в виду архаичности образов, не праисторичной аутичности, но культурной освоенности наблюдаемых из аутогенного вагога столпов – пришлось заварить пирамидку чая, вызвать малый горячий дождь жидкого ожигания трав, прапредком взобраться к дальнему подпотолочному шкафу – пил чай и размышлял: есть сонмы рептильные, гневное в древнем – но старая этика греков или, например Абеляр, в моем королевстве ещё не усвоены, куда уж мне до новомодных тентаклей, так я увлекся... – шум, сверк, скрипучие искры, па-ра-рам сверху – оказывается, схватил чужого младенца за ножку, где-то – где? – в Вентиляционной Ноздре на верхней полке; для отвлечения внимания от постнатального нытья выискал свернутый треуголкой конфетный фантик, сидел-разглагольствовал в сладостной тени среди испарений главоисправляющих.

#

Аспидные Ленты – возникают в среде любителей тряпья и пьянок, здоровье-подкосительных аутозаймов и местечкового забиячества как обитатели делириумного подиума подгонял; в детстве склоны к теплоте, даже к горячести самопальных грилей-аквариумов, облюбовывают и грелки при захворавших стариках; взрослые, осуществившиеся в шизариуме особи часто находят пристанище в расчесывательных гребнях, имитируя элементы самодельных казу; утомляясь от активного чеса и реактивного пляса в среднем возрасте АЛ сооружают волосяные ходули на которых волнительными процессиями отправляются в станы младошарманщиков-неошубертианцев, где исполняют роли спиральных зверьков, танцуя знаменитый шубейный (шубовый, шубковый) полонез (шубы заимствуются у нерасторопных барышень, замерзших в неотапливаемых углах Коробки-с-Представлениями); к концу жизни заселяют заброшенные казематы, где как-то коммуницируют с призрачными узниками и чёрными соловьями чада, каким образом нам неизвестно