Антонина Сергеевна, возразил Элг, порой заплывала за буйки, которые не снились «Союзу визионеров» с их заискивающим маскарадом и дрочкой на зеркала; это было правдой, таинственно веселившей Мерту, но она ответила невпопад и быстро спросила какую-то чушь про «Снято» – момент требовал притворства, даже лжи: сцепка полыни и цемента, пентаграмма всех летних пригородных вечеров, проступила нигде, но словно перед лицом, и темнота заработала: пансионаты побелели, как в детском кошмаре, а со дна ее невысоко всплыли, не всплывая, набивные погремушки гортензиевых пузырей, щепки и гравий: хотелось подыграть этой вороватой левитации, лучевым сдвигам черноземной пленки в ногах, но не знали способов. В библиотеке с пробковыми полами было темнее всего, а за ней, наоборот, светились скамейки в попонах из клеенки и нижние окна, и в кухонном луна превратила покрашенные серебрянкой шишки настенных часов в пару длинных сияющих слез, или это астральтовская ночь плакала из-за невыразимой своей условности, очевидной всем, кроме «визионеров», да и в тех временами как что-то жалобно переключалось (и тогда они по оврагам совали в мешки кости красивых трусливых зверей, а потом угрюмо отмокали в термах, вымораживая старух). Подъезды в золотых шарах стояли распахнуты, отдавая плотный холод на ультразвуке, ничего снаружи не менявший. Отпертый скрепкой почтовый ящик допулял в грудь Элга спрессованные рулоны («Кубрик», «Адмиральский час», охотнее всех горевший «По дворам Клостерры») и выдохся, цветная пыль окутала перила. На пустыре, где под звездами духота голубела, разожгли костер, и вскоре на фуксиевую ртуть пришел смотреть издалека, оправляя хитон, призрак Арцева. Небольшой этот огонь был виден с острова, заросшего ольхой. Я никогда не совпадал с Бельведером, хоть и меня достали резкие искусства, в безотчетном порыве присвоить перегоняющие чужую кататонию в лапидарные вердикты ей же – неоновые зины печатают их под неясно чье наблюдательное молчание (важны музыка и иллюзорная способность, пошутил кто-то, и вот задетые индиго крушат лицейский рояль, а музрук не спешит объяснить, что важны иллюзия музыки и способность); твои повернутые на кипарисах и стоицизме хомяки могут только срать и переписывать «Илиаду», но ты-то не обманывалась ни дня: я привык к дорической розетке, неизвестно за что простил альбиноса, смирился с надувающимся сумраком, но прищурился и в схлесте вечеров, закапанных молоком и воском, различил провал, куда должен был соскользнуть, оставив по себе стопку «Снято» и колокольчик, украденный с праздника. Никто не настиг на обставленной шеффлерами лестнице, ни у восточного входа, увенчанного непоправимым портретным десюдепортом (в день открытых дверей ты у родонитовых барсов показывала самым выгодным гостям «пересаженные с того света» асфоделии, а гости попроще не мешкали), ни в ордерной аркаде, где в несколько постановочную непогоду я на ходу листал конспекты загадочно справедливой доктрины, домбытовскую тетрадку на распустившихся кольцах, и чуть не сшиб с каштановой подставки бюст императора (которого узнал по выражению лица, а именно по недоуменно-бесстрастному энтузиазму, настолько обязательному для изваяний Марка Аврелия, что кажется фантазией поэтов, взятой в оборот скульпторами), впервые увидев за почерком решетку бреда, ни в самшитовых партерах отвратительно регулярного парка, не способного лгать, сниться, убивать, у него даже не было имени, он никого не влек; когда, крутанув вертушку посвященных Зенону Китийскому ворот, Эглец обернулся, готовый к ножам или подобранным на бегу секаторам, тишина в абсолютно зеленых боскетах стояла такая, что его чуть не вырвало. 

Покойница смотрела вслед веранде: август разжал когти и подтолкнул ее, как лодку, махнув горчичной занавеской. Затем иссякли мотыльки, взошли лидокаиновые звезды и желтая пантера осеннего электричества заняла разом все комнаты. Очень давно полузаплывшая в воронку древнегреческой грезы, цихлида после серии затухающих колебаний уступила притяжению – не отрицая заданности всех финалов, скажу, что это было эффектно, любовь моя, ведь это было именно исчезновение, то есть одинокое соревнование с музыкой. Зонты мутантного борщевика похожи на прожекторы. Как дочь поэта ты согласишься: разница между нами продуктивнее любого предиктора психологически понятной вражды: изъян в немыслимом сходстве, она залог недостоверности, без которой ни о чем настоящем не приходится говорить, мерного смятения не без нот резонного коварства, чьи принципы ты скормила не тем из читален или Noche Oscura, с глазами подопытных и ужимками подставных, а кое-кому из мореходного, кое-кому из липких казарм под Мартеновкой; мне нравилось и не нравилось «Пособие по выверенным парадоксам», я танцевал вокруг него ревниво, как танцевал вокруг «Улисса» Юнг, обнаруживший, что в нем и в ему подобных не нуждается само безнадежное, и все же (хотя почему «все же»?) я думаю, земля пухом тебе и твоим методичкам. В животе бетонной чайки с облезлым оранжевым клювом, на лавке, спала кошка. Высадив женщину в польском плаще, они промотали вишневые руины ДК работников свиноводства и турники для никого: штакетник с бельведеровских фотографий так и гнил под калиной, а крытый рубероидом дом выглядел пустым. Ты готовилась к экзаменам под верандное «про грибы ты мне не говори, грибов ты никогда не видел» или «немецкий – бессмысленно усложненный язык», грела ведра на плите, собирала cбитых мотыльков, бодливые комки сырого велюра, с тахты в некрепко сжатый кулак, на пол клала зеркало и выбрасывала по нему овечьи хрящи, кстати, многие крупные специалисты начинали с самой смешной хуйни, никто бы не поверил; почти раздобыла ацтекский свисток – таскавшийся из центра на черноплодный спирт, дискуссии об Эзазде и библиографические редкости вроде канционалов, опередивших музыку, друг семьи, снеговед-переплетчик с лицом хлыста на пике радения, пообещал и запропал, а потом появился, но с лицом уже совсем как ступня, а потом, под анаграммным псевдонимом, прислал тебе на семи пропотевших листах что-то брезгливое, но и протягивающее руку, а потом, несложно догадаться, повесился, с ацтекскими свистками нужно быть настороже; ты помнишь луговую блеклость, школьный зверобой, неловкие дискотеки, какой аурический холод в мае, какой октябрь, как мертва мать, как не надоедала темнота, как ты ей надоела, как она расцеловала тебя в подвздошные кости и выставила вон. Не правда ли, ты навещала его все реже, а дальше только присылала курьеров с окороками и кисломолочкой, и последний оказался достаточно упертым, чтобы поискать оглохшего хозяина, благо было не заперто; спасибо «Вестнику» за подробности, но или «продавленная тахта» просто отдавала дань ожиданиям, или я вообще не шарю в смерти. Выпустив двоих у бараков и еще двоих на «Свиноферме» (полая сова без лавки), маршрутка пересекла шоссе в не признававшихся Эглецом-ребенком за бензин проекциях косморадуг, потряслась в жестяной котловине без огней и пристала к перрону с фанерным навесом у дальнего края. Только тогда он вспомнил, что несколько лет назад все электрички отменили и сюда доезжают пересесть на изысканные автобусы к Амфиллиту, Дежавю, Ирису и прочим плексигласовым локациям при погранзоне, в основном обходящимся служебными «опелями». Колоссальные кубы холода, сизые с лимфатическим отливом, громоздились друг на друга и в полях, и за брошенным стройрынком; осенняя стерильная луна брала вывески («ВЕНТИЛЯЦИЯ», «ГОЗДИ»), но не лезшую во все стороны хмарь; он обернулся спросить у попутчиков, где тут что, но, как в кино, тех уже не было.