***

Фокус-чпокус – просочиться через проверку
на этой черте, на этом летучем свете.
Впереди подвешены он и он: удав-шлагбаум,
псицы вздувают ходульные тары-бары,
мечут зрачки горящи,
и вброшены враны и пробующий ветры вереск.
В общем что-нибудь да обрящешь.
Черт, вероятно, в курсе, что проверяют –
платы налогов, лояльность, твою достоверность?
Довлекутся ли эти чеботы до Содома?
Что вклеено за подошву?
Нет ли в знакомцах некоего Абаддона?

Так что лучше бы слузгать
насажденья ветвящейся за поля строки –
мои дневники,
прозрев в них сладкие пироги,
и в ту же буквоедскую лузу –
квитанции с адресами, с гримасами и с усами…
Боже, слышишь ли в этом схроне, в моей утробе
рокоты полурайского сада?
Или скрип его описанья?
Итого: на фасаде – смиренье и непорочность.

Умалиться и отразиться в лицах
госпожи воды, в ее рыбах, русалках, кряквах,
в виноградниках ее ряби,
Отразиться в ближнем лесу, смешаться
со всеми, кто шарится в его шатких
кустах, с несущейся через кроны бричкой,
где колесят хористы –
и кукушатся и петушатся…
Слиться с лесной аритмией, с его густой
камарильей…
Лишь бы не встретиться взглядом с той
многоочитой фигурой – досмотрщик или…

***

Что там, луна или чья-то лысая голова,
полная козней по самые рукава?
Дальняя лунка для гольфа?
Корень плачущей мандрагоры?
Может быть, серебрится 3D-принтер,
печатая звезды и прочие астериски?

Или то безупречная голова,
какую справа налево нес осел
вдоль разделивших народы канатов
и вдоль моего воспоминанья,
качая боками-цаплажками из манаток,
в дождевике-маренго, как ходит сосед-осетр?
И поскольку в жилище моем не те дела,
чтоб вписать единицу-экстра осел,
дано завести одинокую голову осла.

Нет, скорей, там пожалованный кому-то
на удачу ударный кумпол,
но как только жалованный строит себе смотрины
и, воззрившись в волшебное стекло,
махнет отражению – хай, бонжур, шалом,
застекольный разочарован, глух и нем
и с подначки художника М.
обращается к прототипу загривком,
ибо лучшее в зеркале – велотряс-тандем!

Или вдруг с каким-то героем
разлезшейся по всем швам обороны
надумала свидеться его отсеченная голова,
которую прикатил антиквар,
толкая полуоткрывшуюся тростью
и сбивая со щек лишайник?..

Наконец, возможна чертовка,
что, собравшись лететь на петушатню,
полощет в небесных протоках,
юбки хлюпки, жилетку, шарфик,
возведя на высь нечетную точку –
свое потайное полушарье…


***

Мне шепнули: подпольный искусник, зубр, кто
выправляет гиблые дела, склонит ко мне ухо.
Трамвайные колеса, эти барабаны победы над судьбой,
докатили меня за час до назначенного. Декабрь во весь опор
мрачнел и подмерзал. Вчерашняя оттепель полосовала
тротуары ножевой сталью. Чтоб спастись от скольжения
и краха, приходилось хвататься за собственные видения.
Нужный дом тушевался. К тому же мне прописали энный
корпус его и вход то ли в торце, то ли с изнанки, то ли
из подземелья. Этажи росли ввысь, но охотней укладывались –
в квартальную долготу, из цоколя в цоколь чередовались Пицца,
Туфли Счастья, Хлеб и Торт, Любые Анализы, Охотник,
Простой Кофе с лисьей мордой, их витрины и юркие
вывески согнали номера, как прилипал-насекомых.

Первые и вторые блуждания провалились. На разговорном
круге мне кивали, пожимали плечами, простирали вдаль
перст, но отчего-то – в разных направлениях, из указанных
ориентиров раскрывался залетный. Старопешая с пыльной
песецкой ватой на плечах недоумевала: наш-то дом –
семьдесят три, а другие не знаю какие… – и шелестела песцу
свои обиды: вот умру, и некому будет встречать Новый год…
Длинный студиозус с тубусом задумывался: вопрос в том,
как описать в понятных вам образах…
Пришлось простить чертов табун светофоров на тех и этих
перекрестках, чтобы спуститься до следующего
и возвратиться на прежнюю сторону. Где уверяли,
что искомая улица скончалась, и лучше ретироваться
на две остановки трамваем. Кондукторша предлагала мне
заплатить за проезд и пересесть на встречный,
чтоб отмахнуть три марша вперед.
Странная улица изглаживалась, нацепляла псевдоним,
отзывала девичье имя и вспыхивала там, где не ждали.
Уличники облеплялись раздутыми праздничными пакетами.
Кто-то скользил, падал и проклинал мэрию. Из воздуха
ему отвечал металлический глас, что для пропесочки
ледяных тротуаров у мэрии – некомплект специалистов.
Да и вы не на пляже…
Вдруг обнажилось, что некто набивался мне в консультанты
чаще других, он то мостил на физиономии очки, то клеил
усы, но опасная улыбка и настойчивость узнавались.
У ног его плескалась собака и тоже меняла формы –
то мопс, то шпиц, то снежный ком. И некто, и его
двухголовый пес упорно прицепляли к моим поискам
еще три зигзага человечьих шагов и шесть мешков собачьих.

Как ни страшилась я взглянуть на часы, они вперились
в меня сами – с фрамуги при каком-то входе. И сообщили,
что время мое давно заросло бурьяном.
Прохожий рядом скользнул на одной ноге, разбросил
ласточкой руки и грянул оземь. Взглянув на меня
недобрым оком, ласточка молвила человечьим голосом:
возможно все… Но не в вашем случае!
Кажется, это был вердикт.


***

В том водящем всех, кроме скуки, квартале,
чей негласный титул – метатель…
молний, гнева, копий или – петитом –
бисера, похоже, опять с аппетитом
что-нибудь метали,
в поминании, кем фартило –
птичьи, заячьи, агнцы, не то из иных
забредших сюда персонажей разной длины.

Но тайное тайных
не слишком усердно замели под кустарник
или не дошвырнули до ближайшей канавы,
так что на златопером солнцепеке
прохожим представились экспонаты:
чьи-то косточки, битая линза, посох,
слуховой жучок и клеймо хлебопека,
плюс снесенная паникой лепеха –
и уложены кем-то в новейший орнамент.

В оставленном urbi et orbi  посланье
проглотившийся (свинский, кошачий, песский,
или пикетский и протестантский) –
свидетельствует, что он согласен –
муж, истерзанный хладом, должен навек расстаться
с девкой-стытью, как пилигрим, оттоптавший лапы,
вправе задушить свою тетку дорогу,
ну а вечный едок, чья утроба
зазевалась, промахнулась и оскудела –
и имеет скорбящий лик,
должен тут же ее заправить новым делом,
на кого бы ни завели.


***

В ожидании перевоза посвящаешь сто огненных
взоров – горизонту. И, чтобы не взорваться, доверяешь,
лучшие куски нетерпения – правобокому пассажу,
торгующему всем подряд, и фонтану в три вертлявых
побега, готовых умыть руки любому, а также
левокирпичной почте и воспарившему над
эпистоляркой щиту Ахилла, что украшен лучшими
марками: коньяк «Хеннесси», «Шардоне» и
«Пино-нуар», или пылеглотатель, гуляющий сам по себе,
и пальто-кокон, и пальто-шинель – тоже, возможно,
тусуются бесконтрольно, но к жаждущим прилетят
на дом – и приблизительно даром.

Чем длинней ожидание, тем охотней правые и левые,
ставленные анфас, обращаются в профили, в обрезы и
переплеты, в ребра, стебли, рыбьи кости – и сосчитаны
лишь высокомерными стволами, одни из которых
закусили трамвайные провода и светильники, а в другие
всадили тучу гнутых зазеленевших стрел. И дальнейшие
вертикали отрясают четкость, жанровую определенность –
и в перспективе наконец сливаются в призрачное.
В сноп линий, из которых можно сверстать любой мираж.
И, конечно, начинаешь – с кубика-троллейбуса,
с тюльпана трамвайного, с бульдожьей физиономии
автобуса, что в две минуты войдут в рост. Можно
сложить квадригу Большого Театра, квадригу Святого
Марка и лайнер «Гармония морей» – и разместить себя
сразу на тридцати его палубах… Свить из перекати-ветвей
сад, где оркестр раздувает дуды в златые подсолнухи
и где танцуют, по-старинному шаркая стоптанной
туфлей… Или так искрят осиновые посохи,
вхожие в чью-то подземную почивальню?

Можно сложить многоглавое фото филфака:
выпуск семьдесят шестого года, и большое братание
человеков с вероучением огня и ветра: пока не возьмешь
свое – гаснуть и ускользать рано.
И почему не составить тлеющий на свалке древностей
день рожденья, где друзья, кто давно пропали, шумны
за единым столом – и кому не хватило сесть, снимают
со шкафа запасные стулья –то на одной ноге,
то стеклянные, то в форме шара, каких у нас никогда
не водилось… А интересный незнакомец,
стриженный в узника, мечен полуприкрытым
левым оком и тенью на щеке, предлагает мне
выпить за наш контракт, по которому он станет
героем сразу нескольких моих опусов. И разливает
шампанское не то в фиалы, не то в ритоны,
и тут же вскипают бисером… ах нет, это рой мошкары,
вылупившейся из ростков правого фонтана…

А потом вышныривает настоящий электрофургон,
истинно железная птица – и всех привидевшихся
рассекает заточенным колесом – пополам.